В первый момент Гьян невольно ощутил облегчение, но постарался прогнать от себя это чувство.
— Нет, я хочу быть с тобой… что бы ни случилось, — взмолился он, хотя каждое слово застревало у него в горле.
На самом деле Гьян не хотел идти вперед. Его так и подмывало возвратиться назад, удрать с этого чертова поля и никогда больше сюда не приходить. Не ему нужна была земля, а Хари, их отцу, их деду. Его, Гьяна, путь — ненасилие.
«…Ненасилие смелых, — напомнил он себе, — рожденное мужеством, а не малодушием».
Однако он и не ощущал в себе мужества.
— Давай оба уйдем! — выпалил он почти невольно. — Пожалуйста, ну, пожалуйста, давай уйдем.
— О, не болтай глупостей, — спокойно отвечал Хари. — Я не хочу втягивать тебя в это дело. Стой себе и молчи, предоставь все мне. Не видишь, как он перепугался? Теперь нельзя отступать. Что мы, беззащитные женщины, что ли? Пусть он попробует прогнать нас с нашей земли!
С этими словами Хари пошел дальше и стал подниматься по склону к хижине, где поджидал его противник со сверкающим топором в руках. Гьян хотел было кинуться за ним и вместе с братом встретить опасность, но его ноги словно приросли к земле. Он не мог даже пошевелиться.
— Запрещаю тебе подходить ближе! — рычал Вишнудатт. — Предупреждаю! Ни с места! — Теперь в его голосе слышался скорее страх, чем бахвальство. Да и хриплое рычание больше походило на писк…
Хари шел вперед бесстрашно, решительно, легко и свободно, словно радовался предстоящей развязке, окончанию долгой борьбы. Уверенность против похвальбы, добро против зла!
Когда он был всего в нескольких шагах, Вишнудатт внезапно повернулся, вбежал в хижину и захлопнул за собой дверь. Но Хари метнулся за ним и стал нажимать на дверь плечом. Она долго не поддавалась, раздавался только глухой стук. Вдруг она распахнулась, и Хари ворвался внутрь.
Все, кто следил за этой сценой, услышали голос Вишнудатта, осыпавшего Хари проклятьями:
— Ты, дьявольское отродье! Попробуй только…
Потом послышался резкий, немного скрипучий звук, что-то хрястнуло, как будто топор вонзился в мягкую древесину…
Гьян шатался от слабости, страх расползался по всему телу, давил его, душил, ослеплял. Колени тряслись.
Вокруг него раздавался теперь тяжелый топот ног по пыльной земле, а где-то вдалеке — звон колокольчиков Раджи и Сарьи. Он очнулся и тоже побежал, моля: «О боже милосердный, не допусти этого, умоляю тебя, о Шива, владыка вселенной!»
Молитва его запоздала. Это произошло… Хари лежал лицом вниз у самой двери, закрыв руками голову. Из зияющей глубокой раны на его лопатке кровь не сочилась. Она уже вытекла.
Больше в хижине никого не оказалось. Задняя дверь была распахнута.
Завеса смерти опустилась над Малым домом, скрыв загоревшееся в нем пламя отмщения. Припасы, заготовленные для благодарственной пуджи в честь Шивы, были аккуратно сложены в молельне. Гьян мучился сознанием своей вины. «Трус! Трус!» — твердил он, бередя душевную рану. Быть может, самая обыкновенная трусость, а никакое не мужество, заставила его безоговорочно воспринять философию ненасилия? Быть может, это самое ненасилие было нужно ему лишь для того, чтобы оправдать ужас кролика, боящегося столкнуться с собакой?
Вишнудатт был арестован за убийство Хари. За неделю местный судья в Пачваде, облаченный лишь так называемыми «второстепенными полномочиями», провел предварительное следствие и передал дело высшей инстанции в Сонаварди. Обвинительное заключение гласило: «Убийство при отягчающих вину обстоятельствах».
Даже для предварительного рассмотрения дела в Пачваде Большой дом пригласил адвоката из Лахора. Он прибыл в черной мантии, мрачный и величественный, в сопровождении трех помощников. Как слон во главе процессии, проследовал он в грязное помещение провинциального суда, уселся в предназначенное для него кресло, предварительно смахнув с него пыль носовым платком. Во время своей речи он держался как примадонна, согласившаяся принять участие в деревенском благотворительном спектакле. Адвокат подал ходатайство об освобождении обвиняемого под залог на время следствия, приведя в поддержку своей просьбы множество пунктов из указаний Верховного суда. При этом он ловко ввертывал словечко «милорд», адресуясь к мировому судье, которому по чину полагалось лишь обращение «ваша честь». Коротышка мировой судья слушал, склонив набок голову, и, казалось, получал большое удовольствие от этого спектакля. Выслушав, он отказался удовлетворить просьбу адвоката.
— Как будет угодно вашей милости, — сказал адвокат, низко поклонившись и лишь легкой усмешкой сопроводив принятие столь странного решения.
