Точно так же он прикасался к Ане. Как к сестре — я это понимала очень хорошо. Но его поддержка, его слова жили во мне и позволяли мечтать о большем. О том, что казалось недостижимым, но почему-то возможным. Потому что в меня верили. Потому что парень, о котором я грезила, погладил меня однажды по голове.
— Красивая ты у меня, Маш, — сказала однажды со вздохом мать, — я тоже когда-то такой была. Ну, не такой, конечно. Ты на отцовский род похожа. Такая же огненная да глазастая, как породистая норовистая лошадка.
Мне уже четырнадцать с хвостиком. Я стала ещё выше, тоньше, звонче. Волосы ниже лопаток. Я часто их безжалостно в хвост зализывала, чтобы не мешали. А ещё больше — чтобы внимание не привлекали, потому что во мне всего стало слишком.
Слишком грудь выпирает при моей худобе. Слишком большие глаза и рот. Россыпь веснушек слишком яркая на носу. И ноги будто от ушей.
И мне словно везде не стало места. Дома — Антон, что смотрит шакальим грязным взглядом. Уже не просто смотрит — начал, будто невзначай, прикасаться. Чтобы придраться — слишком мало, только в дурацкое положение себя поставишь, но я отлично понимала, зачем он это делает.
На улице мальчишки как взбесились. Даже Игнатьев, что всегда похохатывал и не позволял никому руки распускать в мою сторону, стал задумчиво поглядывать и раздевать взглядом.
В школе… нет, я не стала королевой класса. Может, потому, что всегда была Машкой оборвашкой. Но, будь у меня всё то, что полагается королевам, наверное, смогла бы завоевать этот сомнительный титул. Завистниц хватало. Поклонников тоже. Но разве это имеет значение, когда сердце занято одним единственным человеком, которого я никак не могла выкинуть из головы?
В то время мы с Аней сдружились ещё крепче. Разные. Непохожие. Но, может, как раз этот контраст и сыграл роль доброй феи.
Мы никогда не ссорились. Хорошо понимали друг друга. Аня почти все тайны мне доверяла. Милые такие, почти детские, наивные, как и она сама. Тепличный цветочек, выращенный в любви и радости, в счастье и заботе.
И она, как никто, была очень уязвима. Я оберегала её. Нередко выступала в роли цепного злющего пса. Отгоняла от неё всех, кто мог бы сыграть на её незамутнённой вере в хороших людей.
Это была дружба — преданная и крепкая. А ещё — желание отблагодарить за то, что однажды Сотниковы не прошли мимо Машки-замарашки, стали моим светом, тихим оазисом, где я могла хоть на время спрятаться от сволочной жизни, что душила, брала в осаду и методично добивала.
Если бы не Сотниковы, неизвестно, выкарабкалась бы я сама или сдалась, стала бы ещё одной жертвой неблагополучной семьи. Человеком, который пожизненно носит это клеймо и повторяет бесславный путь родителей, совершает те же ошибки, опускается на дно, тонет и передаёт своим детям те же гены, те же установки, ту же судьбу.
С Андреем мы виделись нечасто. Он всё реже приезжал домой, стал совсем взрослым. Другие интересы, студенческая жизнь в столице, круговерть. Куда ему до подростков вроде меня или Аньки.
Но он всё же появлялся, как ясное солнце, будоражил тихую заводь Сотниковых, заставлял весь мир крутиться вокруг себя и платил тем же: любовью, улыбками, разговорами, терпением.
Я наблюдала за ним и училась. Он, казалось, и не замечал, с какой лёгкостью ему даётся всё. Внимательный, заботливый, щедрый.
Он никогда не забывал похвалить мать, поговорить с отцом. Повоспитывать близнецов, что вечно бедокурили и влипали в разные истории — смешные и не очень.
Он всегда интересовался Аниными успехами. Ну, и моими заодно. Потому что на выходных я торчала у Сотниковых — боялась пропустить его приезд.
Он один, казалось, не замечал, как я изменилась и выросла. Не удивлялся. Взгляд его надолго не останавливался на мне. Может, поэтому в его присутствии я всё ещё чувствовала себя нескладной тринадцатилеткой, которую он отчитывал за уличную жизнь.
Может, мне надо было как-то проявить себя, показать собственную взрослость. Но то, что легко давалось с другими (уличная жизнь не прошла даром), никак не получалось с Андреем. Я терялась. Замирала. Боялась дышать. Ни о какой уверенности, лёгкой небрежности речи не могло идти.
Ну, как тут себя почувствуешь взрослым, когда тебя жизнерадостно спрашивают:
— Как дела, мелочь?
Скажи это кто-то другой, а не Андрей, я б нашла что ответить. Сбрить. Схохмить. Вставить едкое словцо. А тут не просто язык к нёбу приставал, а буквально парализовало, и я становилась маленькой-маленькой, глупой и неразумной, незначительно-мелкой, будто первоклашка с бантами.
А он стал взрослее. В плечах раздался, щетина на щеках и подбородке, волосы словно выгорели. Причёска стильная, небрежная.
А ещё я заглядывалась на его руки. На длинные пальцы с аккуратными ногтями. На вены, что по-мужски выпирали на тыльной стороне ладони, вились предплечьям, перетекали на бицепсы и будили во мне совершенно недетские фантазии, заставляющие покрепче сжимать ноги.
