Как бы там ни было, меня приняли в дом. И я часто пропадала у Сотниковых. Меня кормили, отдавали Анины вещи, что-то перешивали и подгоняли. Мы часто вместе делали уроки, и эти часы, проведённые в их доме, стали для меня, как воздух, потому что чем дальше, тем сложнее становилось жить с матерью и отчимом.
Однажды я осмелилась и спросила у Ани об этом.
— Ну, знаешь, это как будто в сердце что-то толкнулось, — попыталась она объяснить то, что никак не хотело укладываться в моей голове.
— Жалко стало?
Она не ответила. Только посмотрела на меня так, что и без слов понятно: пожалела. И, наверное, я могла бы крикнуть, что мне не нужна ничья жалость. Но я не стала. Не смогла. Потому что нуждалась и в Ане, и в её семье, и в этих посиделках, когда мы делали уроки.
Нуждалась в том, что давали мне Сотниковы и никак не могли дать ни мать, ни отчим.
Стыд — острый, жгучий, болезненный — вот что я ещё испытывала, но была и ещё одна причина, по которой я не хотела отказываться от дружбы с Аней, от их приветливого дома, где меня принимали, были мне рады. Имя этой причины — Андрей.
Наверное, я влюбилась в него с той самой секунды, когда он спросил: «Ты потерялась?», проявил участие и сострадание. Как бы там ни было, именно его появления я ждала всегда с замиранием сердца.
Увидеть на миг. Почувствовать его шаги. Услышать голос. Поймать взгляд. Замереть, затаить дыхание и попытаться уговорить сердце, чтобы не стучало так громко, а то ведь услышат и поймут…
Андрей у Сотниковых — самый старший и самый серьёзный. Близнецы — раздолбаи, смешливые, вечно куда-то влезавшие. Аня — как нежный цветок или воздушный шарик — лёгкая, светлая, улыбчивая.
Андрею тогда пятнадцать было. А он без изъянов, без дурости, присущей подросткам. Ответственный, собранный, добрый.
Если просили, он присматривал за братьями и сестрой. Никогда не катал истерик, не высказывал «почему я?!», не спорил и не злился.
У него был свой, особый мир, свои друзья — не балбесы, а два таких же почти ботана, которых не интересовали подворотни, гитары, девочки. Ну, так мне казалось тогда.
Я не осмеливалась следить или шпионить. Я лишь позволяла себе наблюдать, когда он попадал в поле моего зрения или встречался на пути совершенно случайно.
Это был мой тайный фетиш. Это был пир для моей души, отрада для глаз, повод для пока ещё не совсем оформившихся мечтаний.
Нет, тогда я не грезила, что вырасту и выйду за Андрея Сотникова замуж. Даже о поцелуях с ним не думала. Но как предмет тайного обожания он подходил вполне для одиннадцатилетней девочки.
Всё изменилось попозже. Не сразу. В то время, когда девочки превращаются в девушек. Когда у них начинает расти грудь и всё остальное.
Это случилось в тринадцать, когда я резко изменилась и из гадкого утёнка начала путь к лебедю.
К моему несчастью.
— Смотри-ка, Машка, а у тебя сиськи появились! — гоготнул однажды отчим. И посмотрел на меня каким-то странным взглядом, словно впервые увидел.
К тому времени я вытянулась, обогнала Аню в росте, стала какой-то немного нескладной, с длинными ногами. Такой я себя видела. Такой и ощущала: голенастой худой дылдой с длинной шеей.
К тому времени я отрастила волосы до плеч, и они вились, лежали пышной шапкой. Мне очень нравилось. До этого мать стригла меня коротко.
«Практично», — заявляла она. Но всё обстояло гораздо проще: ей не приходилось возиться ни с косичками, ни с бантами. Короткая стрижка — и никаких забот.
Во мне проклюнулась девушка, но вряд ли я осознавала это, пока изменения в моей внешности не заметил Антон.
Тогда я ещё не насторожилась. Не придала значения его словам. Он и без того был грубоват, часто топорно язвил. Шутки ниже пояса — это про него. Туалетный юморок — тоже в его стиле.
К этому привыкаешь. На это перестаёшь обращать внимание. Не ждёшь ни подвоха, ни подножки, ни потаённого смысла. Он ведь такой и есть — истёртый, как башмак, слегка туповато-быдловатый. Чемпион, которого так и не оценили по заслугам.
К тому времени они с матерью потратили все деньги, что выручили за продажу нашей с ней квартиры. Перебивались заработками то там, то здесь, продолжали закладывать за воротник.
Собственно, ничего не изменилось. Всё то же болото. Безрадостное, без шевелений в лучшую сторону.
Но я не хотела так жить, потому что видела, как можно, и мечтала, что однажды добьюсь всего сама. Смогу. У меня получится вырваться из этой безнадеги, бедности, убогости.
Но в тринадцать хочется просто жить, потому что понимаешь: все мечты — это в будущем, а именно в тот момент хотелось выглядеть, одеваться получше, брать хоть чем-то, раз ничего другого у меня пока нет.
Я научилась шить. Я научилась воровать у матери с отчимом деньги, потому что всё равно бы пропили. А так у меня был шанс хоть немного держать себя в тонусе.
Я больше не могла пользоваться добротой Сотниковых. Стыд приклеился ко мне, как клеймо. В тринадцать я стала реже бывать у них. А если бывала, отказывалась садиться за стол. Говорила, что сыта. Врала, конечно.
