— Не нравится? — я открыла глаза и посмотрела на его бледную, напряженную физиономию. — Может, еще выдашь этот перл про то, что мужикам надо, что у них потребности. А женщина — это хранительница очага, которая всю жизнь на своего Васю должна молиться и по сторонам не смотреть? Если так, то у меня для тебя плохие новости, милый. В полигамном виде полигамны и самцы, и самки. Все остальное — бред собственников и лицемерных моралистов. И если один из партнеров нарушает клятвы верности, то второму нет никакого смысла за них цепляться.
— Татьяна!
— Все. Разговор окончен, — у меня больше не было сил. — С этого дня ты спишь в гостиной, Прохоров. И не лезь ко мне лишний раз. Я должна многое обдумать.
Я ничего не обдумывала. Просто легла, глаза закрыла и провалилась в сон, потому что мой беременный организм сказал «это уже перебор».
Слишком много стресса на меня одну. Вернее, на нас двух. Бедный ребенок внутри моего живота, наверное, обалдел от того количества «приятных» моментов, которые на него обрушились в последние дни.
Утром проснулась от того, что мне неудобно. Как назло, нестерпимо хотелось закинуть ногу на спящего рядом мужа. Только увы, спал он в другой комнате. Пока в другой. Возможно, скоро будет спать за пределами дома.
От мысли об этом хотелось удавиться, но я, как истинная беременная предпочла отправиться в туалет и обниматься с белым другом.
Этот поганый токсикоз меня доканает.
У меня как-то через раз. Первая беременность — шиворот-навыворот, только успевала что-то съесть и сразу бежала в уборную, вторая — спокойно, а третья снова с приключениями.
А может, это просто возраст? Может, я просто древняя калоша, которая не умеет предохраняться и под старость лет нашла себе заботы?
М-да, сильно Оленька мою самооценку надломила. Ничего не скажешь.
Я умылась, привела себя в порядок, а когда выползла из ванной, на кухонном столе меня ждала кружка с брусничным чаем.
Эх, ты ж…
Запомнил, гад.
В первую беременность я только этим чаем и спасалась. Вроде крутило, вертело так жутко, что лишний раз пошевелиться страшно, а как выпивала кружечку, так все и проходило.
Столько лет прошло, а он не забыл.
У меня защипало глаза. Пришлось поднимать взгляд к потолку и дуть, чтобы слезы не потекли.
Сам Глеб ко мне не вышел, и я была за это очень ему признательна. Пусть со слезами справиться удалось, но в душе-то по-прежнему был раздрай.
Только когда уже настало время собираться, мы столкнулись в прихожей.
— Ты не завтракал?
— Аппетита нет, — невесело усмехнулся Глеб.
Выглядел он так хреново, будто его тоже мучал лютый токсикоз. Осунулся как-то, посерел, под глазами залегли густые тени.
Так и хотелось схватить его за грудки, встряхнуть, чтобы зубы клацнули, и со всей мочи проорать прямо в лицо:
— Что ты с нами сделал, Глеб? Доволен?
Неужели мимолетное удовольствие с левой девкой стоило того? Стоило моего разбитого сердца? Растоптанного доверия? Попранного семейного уюта?
Мне просто этого не понять. Как можно рисковать всем, что для тебя важно, ради желаний одного отростка? В том, что семья для Прохорова важна, я не сомневалась. В том, что я важна, дети, наш дом, наша жизнь. Никаких сомнений. Но разве от этого легче? Нет.
Мы отправились к нотариусу и провели там полдня, подписывая просто уйму документов. Все ушло на меня и на детей
Каюсь, в какой-то момент немножко кольнуло. Как-то неудобно стало, что забираю совместно заработанное себе, но потом вспомнила Оленьку и ее жадные глазки, и успокоилась. На войне все средства хороши.
Еще больше времени заняло переоформление документов на работе.
Надо было видеть лица наших юристов, когда они узнали, что я буду единоличной владелицей бизнеса, а Прохоров останется на своей должности, но уже в роли наемного рабочего.
На это ушел весь день.
Уже под вечер мы, измученные в хлам и обоюдно несчастные, выползли на крыльцо.
Глеб даже сигарету достал — признак крайней степени нервов и расстройства. Закурил и отошел подальше, чтобы не дышать на меня дымом.
Так и стояли — я возле одних перилл, Глеб — возле других. Курил он, а горько на языке почему-то было у меня.
— О чем думаешь, Глеб? О том, что выбрал слишком дорогую проститутку? — я не сдержала сарказма.
— Нет, — он запрокинул голову и выпустил тонкую струйку дыма вверх, — я думаю о том, как тебя удержать.
— Ну, думай-думай. А мне пора, — я указала взглядом на подъезжающее такси.
Прохоров тут же напрягся:
— Куда ты на ночь глядя?
— У меня встреча с подругами.
Прохорову не нравилось, что я уезжала, но права возражать у него не было. Он его просрал, когда с другой девкой спутался, и прекрасно это понимал. Ему оставалось лишь криво усмехаться, наблюдая за тем, как я спускаюсь с крыльца:
— Что-то отмечаете?
— Да. Мои свежие рога, — с этими словами я села в машину и уехала.
Итак, нас было пятеро: Карина, Дарина, Елена, Милена, и я без рифмы. Давние подруги с разными семейными статусами.
Карина — воинствующая амазонка, которой все сорок пять лет жизни удавалось избегать оков брака. Она любила йогу, белые пляжи и себя.