— Самую малость. Скоро у нас с Глебом родится сын, и мне бы не хотелось, чтобы МОЙ, — она выделила это слово голосом, — мужчина отвлекался на посторонних. Поэтому просто по-тихому собери весь свой выводок и освободи территорию. Пожила хорошо, и хватит. Пора уступать место более молодым, красивым и удачливым.
Уступать?! Я?!
Наверное, мне послышалось.
— Не уверена, что меня устроит такой исход дела.
Ольга вскинула взгляд к потолку и, недовольно покачав головой, цыкнула. Потом снова села ровно и, опираясь на локти, склонилась ближе ко мне. Меня затошнило от ее духов — слишком много сладкого мускуса. Он ассоциировался с расхристанной постелью и грязным бельем.
— Татьяна Валерьевна, — она снова понизила голос до доверительно шепота, — разрешите открыть вам маленький секретик. Вы — жалкая женщина. Все ваши попытки что-то там нарядить, причесать, накрасить — выглядят жалко. И знаете, почему Глеб до сих пор не развелся с вами? Правильно, из-за жалости. Переживает, как бы вы чего с собой не сделали.
С собой? Никогда! У меня трое детей, которым нужна здоровая бодрая мать.
А вот с теми, кто потоптался на моих чувствах — запросто.
— Так, значит…
— Представь себе. — с деланной досадой Ольга развела руками. — Так что не позорьтесь. Пошуршите в своих застаревших закромах, найдите остатки гордости… Если таковые еще имеются… и уходите. Сами. Пока вас не выгнали.
Что ж, вежливость вежливостью, но пинать себя какой-то нахрапистой малолетней звезде я не позволю.
— Надо же, — я нашла в себе силы усмехнуться, — как странно слышать слова о гордости от человека, который проехал через весь город, сжимая в потном трясущемся кулачке ссаную бумажку.
Я небрежно дунула, и дешевый тест улетел со стола, приземлившись ей прямо в волосы.
— Эй! — от неожиданности она испуганно дернулась, — Что ты творишь?
— Небольшая подсказка: чтобы доказать беременность, было достаточно предъявить свой живот, а не разбрасываться мусором. Во-первых, это не гигиенично. За этим столом вообще-то люди едят. А, во-вторых, слишком уж по-колхозному.
Покраснев, как маков цвет, Ольга вытряхнула полоску из волос и зло уставилась на меня.
— То есть по-хорошему ты не понимаешь?
Я проигнорировала ее шипение и, как ни в чем не бывало, продолжила:
— И, кстати, что в твоем понимании гордость, девочка? Ты же не против, чтобы я называла тебя девочкой? Сама понимаешь, разница в возрасте и все такое, — я неспешно взяла кружку и сделала глоток кофе. Обычно он был вкусным, а сегодня будто пластмассовый, но образ ледяной стервы поддерживал неплохо, — может быть то, что, узнав о любовнице мужа, я срочно побегу паковать вещи? Схвачу детей в охапку и, громко хлопнув дверью, свалю на другой край света, освободив, как ты говоришь, территорию для влюбленных голубков? Буду страдать вдалеке, обиженно молчать, ничего не требуя для себя и детей, и с тоской оглядываться в прошлое?
Судя по зло сверкающим очам, именно так эта принцесса и представляла исход сегодняшнего разговора.
— Серьезно? — хмыкнула я, — Так вот. Мой ответ — нет.
— Если ты уже забыла, то напоминаю. Я беременна, — она указала наманикюренным пальцем на свой живот.
— С чем я тебя и поздравляю.
— И моему ребенку нужен отец! Так что…
— Пфф, — я перебила ее небрежным взмахом руки, — я тоже беременна. А что с личиком? Разве Глеб не сказал тебе? И еще трое готовых громят летний лагерь. И прости меня за черствость, но я не считаю, что твоему ребенку отец нужнее, чем моим.
Да, черт возьми! Беременна. Четвертым. В тридцать семь лет. И да, буду рожать! Хотя в первые минуты, как узнала, был дикий шок и состояние из разряда «мне хана».
И нет. Новость о том, что мой благоверный не такой уж и верный, не повлияла на мое решение. Чтобы не случилось дальше — в феврале появится малыш.
Слукавила я только в одном. Глеб еще был не в курсе радостных перспектив. У него через две недели день рождения — вот хотела сюрприз сделать. Теперь увы, никаких подарочков. Сегодня же обо всем расскажу и посмотрю, как вертеться будет.
Все, товарищ Прохоров, кончилась спокойная жизнь. Погрел задницу на двух стульях, и хватит. Хорошего понемногу.
При упоминании моих детей, готовых и не очень, Оленьку перекосило.
— Ты думаешь, этот ребенок тебе поможет?
— А тебе? — киваю на ее живот.
— У нас с Глебом любовь!
От нервов у меня сводило внутренности, но внешне — я держалась. Кулаки сжала, зубы стиснула, на лицо — непробиваемую маску.
— Без проблем. Если у вас все так прекрасно, любовь-морковь, голуби и прочий зоопарк, то пусть Глеб сам об этом мне скажет. Или он не в курсе твоего прихода?
По тому, как нервно она смахнула прядь волос с лица, я поняла, что попала в точку:
— Ммм, самодеятельность решила устроить? Ну-ну, мужики обычно такое не любят.
— Да тебе откуда знать, что они любят? Сидит тут какая-то старая кошелка, корчит из себя не пойми кого!
Теряя контроль над ситуацией, Ольга перешла на прямые оскорбления. Ее злобно растопыренные ноздри и перекошенный рот совершенно не вязались с общепринятым образом прекрасной беременной женщины.