Мы с ним в молодости в общежитии одну лапшу на двоих заваривали, всего, что сейчас есть — вместе достигали, а теперь возьми и уступи его какой-то лупоглазой звезде? Столько лет плечо к плечу, со щенка его растила, поддерживала во всем, а теперь отдать какой-то выскочке, которой он якобы нужнее? Не отдам. Пусть не надеется и рот широко не открывает.
За измену я его наизнанку выверну, но эта сучка его не получит.
Как приползла домой — не помню.
Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не понимала. Все словно в тумане, сквозь который едва пробивались искаженные звуки и образы.
Дышала, но с каждым вдохом лишь сильнее разжигала пылающий костер в груди. Он бесновался, опалял, сжирал меня заживо. Мучал, уничтожая то, что раньше казалось незыблемым. Моя вера в мужа, в крепость нашего брака, в то, что мы выше всей этой грязи, с которой сталкивались другие пары.
Ни черта не выше.
Просто мы дольше забирались на вышку, чтобы потом совершить головокружительный кувырок, и уйти в это зловонное болото по самую маковку.
Сил хватило только на то, чтобы заползти в квартиру и безвольно прикрыть дверь.
На этом все.
Привалившись спиной к холодной стене, я прижала руку к ребрам, за которыми в агонии колотилось сердце, и сползла на пол.
Взгляд заволокло маревом горьких слез, и я не выдержала — разревелась. Горько, с некрасивыми всхлипами и горестными завываниями, размазывая по щекам потекшую тушь.
Плевать. У меня в груди дыра размером с футбольный мяч, так что какая разница, где хлюпает, и что потекло?
Сдохнуть хотелось.
Какого хрена так больно? Это же всего лишь чувства, никакого физического урона. У меня ничего не сломано, ни разорвано… Почему тогда ощущение такое, будто живьем содрали кожу и бросили в кислоту? Кто-нибудь может мне объяснить?
— Прохоров! Сука! Как ты посмел!
Ты ведь клялся! Клялся гад продажный, что никогда не обидишь и не предашь! Смотрел мне в глаза и повторял это раз за разом!
А я верила, дура. Это была моя принципиальная позиция — верить тому, кто рядом. Ведь если нет веры, то зачем все это? Зачем изводить себя и партнера подозрениями? Мучиться, не спать ночами? Разве может быть что-то важнее, чем честность и доверие в отношениях?
И мне казалось, что Глеб разделял мою позицию.
Я была уверена в этом. Была уверена в своем муже.
А теперь: вы жалкая женщина, Татьяна Валерьевна. Он с вами из жалости.
Слова молоденькой сучки гремят в ушах, стократно усиливая боль.
Потому что она права.
Я жалкая. В своих попытках верить, быть честной, беречь то, от чего, оказывается, уже давным-давно остались только осколки.
Жалкая, никчемная дура, которой судьба решила преподать очень жестокий урок и вернуть с небес на землю.
— Ненавижу! — прохрипела сквозь рыдания. — Ненавижу!
Голос сорвался на крик. И я кричала, пытаясь выплеснуть ту боль, что разрывала меня изнутри. Мне отчаянно хотелось избавиться от нее и сделать вдох, но не получалось.
Может, спустя час, а может, спустя целую вечность, я все-таки затихла.
Всё, минута слабости закончилась.
Пора брать себя в руки, потому что впереди ждал еще не один бой, и сдаваться в самом начале я не стану. Мне есть для кого стараться. Я не одна.
Охрипшая, разбитая, несчастная я поднялась с пола и, придерживаясь дрожащей рукой за стену, поплелась в ванную комнату.
Мне нужно было умыться и немного прийти в себя.
Скоро должен прийти муж с работы, и я должна встретить его не как жалкая, побитая шавка, а достойно.
И стоило только об этом подумать, как в замочной скважине повернулся ключ.
А вот и он. Царь верных и правдивых. Мужчина, которого я считала лучшим вплоть до сегодняшнего дня.
Еще один взгляд на свое изнеможденное отражение… После ледяной воды стало лучше, но ненамного. Глаза по-прежнему красные, щеки припухли от соленых слез, но делать нечего. Пора играть дальше.
Я вышла из ванной и увидела Глеба с огромным букетом алых роз.
Вину заглаживать пришел или прощальный веник притащил?
Увидев мою помятую физиономию, он нахмурился:
— Тань? Все в порядке?
— Ага, — сказала я и отправилась на кухню, — ужинать будешь?
— Танюш, что с тобой? — он настиг меня в два шага и, несмотря на вялое сопротивление, развернул к себе лицом. — Что случилось?
Конец случился. Наш с тобой.
— Меня тошнило, — я даже почти не соврала.
— От чего?
От тебя… от твоей Оленьки…от вашего нагуляша… от всего.
Хотелось устроить скандал с битьем посуды и швырянием вещей, но кому от этого станет лучше? Мне? Вряд ли. Скорее, Глеб облегченно выдохнет от того, что все раскрылось, и больше не надо играть заботливого семьянина. Да сучка белобрысая поблагодарит за то, что я выполнила за нее все работу.
Так что нет. Не дождетесь. Я буду делать так, как удобнее мне.
— Токсикоз, милый, — несмотря на шторм внутри, я заставила себя кое-как улыбнуться.
— Токсикоз? — в его глазах такое недоумение, что почти смешно.
Боже, ну почему, когда речь заходит о беременности, мужики превращаются в таких тормозных оленей?
— Он самый, Глеб. Поздравляю, скоро ты снова станешь папочкой.