Мы поднялись на эскалаторе на второй этаж, где неоновая вывеска, приглашающая нас в океанариум с фонтанами, осветила полированную плитку пола торгового центра яркими красками. У дверей уже стояла цепочка из взрослых и детей, многие из которых были младше меня, но мы подошли к началу очереди, мой отец показал свой служебный пропуск девушке с зелеными волосами, и она махнула ему рукой, мол, входи. Я уставилась на нее, неспособная оторвать взгляд от кольца в ее языке, которое, как я успела заметить, блестело у нее во рту, и она бросила на меня испытующий взгляд.
Внутри океанариума оказалось темно и тихо, он утопал в голубом свете, создавая впечатление, будто нас всех подвесили в самом сердце океана. Гигантский глаз из папье-маше сердито уставился на нас с потолка. Вывеска неподалеку гласила, что он приближен к размеру глазного яблока легендарного Кракена.
– Так вот кого мы увидим? – спросила я отца. – Кракена?
– Мне казалось, я учил тебя более серьезным вещам. Кракены ненастоящие. А вот Долорес – вполне, – сказал он, ухмыляясь.
Мы прошли мимо охраны и спустились в большой выставочный зал, быстро свернули направо, а затем налево, туда, где перед гигантским одиночным резервуаром собралась толпа, в затемненную комнату, освещенную фиолетовым светом. Гид выступала перед большой группой туристов, в основном стариков, пристегнувших ремнями шорты цвета хаки, и пожилых женщин в кепках с козырьками.
– Enteroctopus dofleini – самый крупный известный головоногий моллюск, – говорила она. На ее губах лежала фиолетовая помада, и, кажется, она жевала резинку. – Кто может сказать мне, что из себя представляет головоногий моллюск?
Козырьки и ремни косо смотрели на нее. Один мужчина сфотографировал темный резервуар, и белая звездочка вспышки его фотоаппарата пробежала рябью по темному экрану.
– Сэр, пожалуйста, не делайте этого, – начала было гид. Но потом мы все увидели, что скрывалось в глубине резервуара, и по толпе пробежал вздох.
Скопление красно-фиолетовых конечностей и присосок металось перед нами, как языки пламени в темной воде. Осьминог оттолкнулся ото дна и лениво поплыл сквозь водовороты и пузырьки. Он был вулканом, цветком, вспышкой звезды. Казалось, ему хотелось посмотреть на нас, и в то же время мы не представляли для него никакого интереса. Наконец он устроился на дне аквариума, где лежал гигантской скрюченной рукой, и наблюдал, как все пялятся на него. Он стал бананово-желтым, потом серебристым, а затем переливчато-зеленым.
– Это что? – спросила я отца и, сама того не осознавая, потянулась к его руке. В тот период я пыталась приучить себя не цепляться за своих родителей, старый инстинкт хватать их за руки боролся с новым, диктующим мне быть более отстраненной.
– Это Долорес. – Он смотрел перед собой тем же остекленевшим, тупым, блестящим взглядом, который появлялся у него всякий раз, когда он выпивал вторую кружку пива после ужина. Он пристально уставился на Долорес. Я редко видела, чтобы он так смотрел хоть на что-то, не говоря уже обо мне или матери. Мне всегда было трудно привлечь внимание отца. Большую часть времени он бродил по нашему дому, похожий на неопрятного призрака, оставлявшего после себя ворох бумаг и недопитые кофейные чашки. – Разве она не прекрасна?
Словно услышав нас, Долорес взлетела обратно к крышке резервуара. Она парила в воде, как воздушный змей, оставляя за собой шлейф из пузырьков.
Когда туристическая группа двинулась дальше, мы задержались у аквариума, потому что отец завел беседу с крупным мускулистым мужчиной, который пришел покормить Долорес. Его лысая голова блестела так же, как полированные полы торгового центра, он был одет в темно-синий комбинезон с вышитым на спине и груди логотипом «Фонтан-плазы». Он открыл гигантскую крышку и небрежно бросил туда кусочки сырой рыбы и креветок из ведерка.
– Как у нее дела, Брюс? – спросил Апа.
– С ней все в порядке, в полном порядке. Немного капризничала сегодня утром. Она как одна из моих собак: совершенно не способна держать себя в руках, когда думает, что рядом есть еда.
Я наблюдала, как Долорес ест, ее клюв раскрывался, как крошечный люк, который, казалось, становился все больше и больше по мере того, как кета[9] исчезала в ее пищеводе. Ее глаза смотрели на меня со спокойным дружелюбием. Древняя мудрость таилась в ее взгляде, хоть отец и говорил, что она моложе меня.
– Привет, – сказала я, прикладывая руку к стеклу.
– Ну, привет, маленькая леди, – отозвался Брюс, хоть я и обращалась не к нему. – Когда-нибудь придешь к нам работать?
– Это Аврора, моя дочь, – представил меня отец. Было странно слышать, как он произносит мое английское имя. Дома меня иногда звали Арим, или Бэ Арим, моим полным именем, и обычно это означало, что у меня неприятности.
– Тебя зовут так же, как Спящую Красавицу? – поинтересовался Брюс, доставая из кармана завернутый в целлофан леденец и подмигивая мне.
– Как северное сияние, – сказала я, забирая у него конфету, хотя мне вовсе ее не хотелось. – У римлян так звали богиню рассвета. Но вы можете называть меня Ро. Все так делают.
