Брюс рассмеялся так, как обычно смеются взрослые, которые полны решимости найти забавное во всем, что говорят дети.
– Что ж, Ро, ты определенно нравишься Долорес так же сильно, как твой папа.
Мой отец снова наблюдал за Долорес со слабой улыбкой на лице. Насытившись едой, она, казалось, дрейфовала в водах аквариума, закрыв желтые глаза.
Попрощавшись с Брюсом и Долорес, мы прошлись по остальной части океанариума. Больше всего мне понравились пингвины и тюлени, на втором месте – коралловый риф, но Долорес оставалась в моих мыслях еще долго после того, как мы уехали.
– Ты нашел Долорес в тот раз, когда уезжал? – поинтересовалась я в машине на обратном пути. Я почувствовала удивление моего отца и продолжила смотреть в окно, избегая его взгляда.
– Да, я был частью исследовательской группы, которая нашла ее. А что?
– Почему тебя так долго не было? – спросила я.
Без всякого предупреждения горячие слезы внезапно затуманили мое зрение. Я уставилась в окно, желая, чтобы они исчезли. Я сосредоточилась на указателях, направляющих к выезду с парковки. «Ты не ребенок», – сказала я себе. Мимо нас проносились чужие машины, а наша древняя «Тойота» медленно двигалась по правой полосе.
– Мы уже говорили об этом, – сказал он. – Мне нужно было поработать. Я получил исследовательский грант, помнишь?
Я помнила ту ссору между родителями так, словно она произошла вчера. Помнила, как моя мать ушла в себя, схлопнулась, как умирающая звезда, когда он сообщил нам об этом. «Год? – спросила она хриплым голосом. – Что мы, по-твоему, должны делать целый год без тебя?»
У меня сложилось впечатление, что Апа вечно не мог придумать, что делать, когда моя мать расстраивалась из-за него, хотя иногда мне казалось, что единственной причиной ее расстройств был он. «Ты и оглянуться не успеешь, как этот год пролетит». – Отец отчаянно пытался улыбнуться.
В конце концов, конечно, он уехал после того, как затянувшаяся игра в молчанку, которую начала Умма, не дала результатов, после череды ссор, которые разразились в нашем доме, как только закончилась тишина. Я взяла за правило сразу направляться в свою спальню, возвращаясь домой из школы, чтобы не попасть под перекрестный огонь. Когда Апа пригрозил уйти от Уммы навсегда, она закричала в ответ, что именно это ему и стоит сделать, и я услышала, как брошенный ботинок ударился о стену. Она сказала, что он окажет ей услугу. Что она сожалеет о решении выйти за него. Что ей вообще не следовало покидать Корею. Во время их ссор я иногда затыкала уши и забиралась под одеяло, а иногда, наоборот, прижималась ухом к стене или к полу, чувствуя тошноту, но вместе с тем испытывая потребность ловить каждое слово, чтобы знать, действительно ли Апа собирается покинуть нас, придет ли конец нашей семье. Каждое утро я просыпалась в смятении, ожидая, что он исчезнет навсегда.
В тот день, когда он уезжал, я наблюдала, как Умма молча собирает его вещи. В аэропорту она протянула ему бутерброд в коричневом пакете. Вокруг нас другие люди обнимались и плакали, держали друг друга за руки и прощались, как будто видятся в последний раз в жизни, в то время как Апа смотрел в землю, а Умма – прямо перед собой, мимо него. Наконец он быстро обнял меня и исчез в толпе за линией пограничного контроля.
В свое отсутствие он прислал нам фотографии исследовательской группы и корабля, на котором ему предстояло жить следующие несколько сотен дней. Он слал нам по электронной почте короткие, яркие заметки с новостями из путешествия. «
Дома этот год прошел почти так же, как и любой другой, хотя спазмы в моем животе так и не утихли. Я перестала есть завтраки, которые Умма готовила каждое утро, потому что продолжала просыпаться с болями в желудке – колющими, иногда не утихавшими до полудня. Умма ругала меня за то, что я зря перевожу еду, хотя я заметила, что сама она редко употребляла в пищу что-то, кроме черного кофе.
