На секунду я задаюсь вопросом, успела ли она представить, как мы с ней вдруг становимся дружными молодыми мамочками, устраиваем игровые свидания между Тревором и Хейли, обмениваемся рецептами печенья, жалуемся на наших мужей. И, честно говоря, картинка не кажется мне такой уж ужасной. В другой жизни, если бы мы с Тэ остались вместе, может быть, мы с ней и подружились бы. Раньше я полагала – из-за того, как Умма относилась ко мне – что быть мамой означает перестать быть собой, что единственный способ поддерживать жизнь другого человека – полностью отказаться от своей собственной. Но когда я вспоминаю о том, каким взглядом Бэт смотрит на Тревора или как Рэйчел иногда глядит на Хейли, я допускаю, что отказаться от части себя не так уж и плохо, особенно если ты становишься частью чего-то большего – чего-то, что может продолжать жить еще долго после того, как тебя не станет.
Раздается пронзительный вопль, звук энергичной потасовки и еще один крик.
– Тревор! – восклицает Бэт с тревогой в голосе. Она выбегает на игровую площадку, я следую за ней.
Мы находим мальчика плачущим и скорчившимся на земле под сетками для лазания. Хейли стоит на платформе и смотрит на него сверху вниз, уперев руки в бока, я бросаю на нее быстрый взгляд.
– Что случилось? – требую я ответа. Она пожимает плечами.
– Она толкнула меня! – хнычет мальчик. Бэт подхватывает его на руки, стряхивает с него грязь и лихорадочно осматривает; он начинает плакать еще сильнее. Фигурка Тревора, робот, лежит лицом вниз в грязи. Я протягиваю руку, чтобы поднять ее.
– Он первый начал! – возражает Хейли. – Он говорил мне гадости.
– Значит, ты толкнула его? – недоверчиво спрашиваю я. Хейли смотрит в сторону, куда-то вдаль, как будто все это ей наскучило.
– Мне очень, очень жаль… – начинаю я извиняться перед Бэт. Я пытаюсь вручить Тревору робота, но она выхватывает его у меня.
– Отойдите от него, – говорит она мрачно и холодно. Я могла бы поклясться, что ее голос стал на октаву ниже. – К счастью для вас, он, кажется, ничего не сломал.
Теперь Тревор плачет по-настоящему, его слезы смешиваются с соплями и стекают по рубашке, но он в состоянии стоять и следует за матерью, когда они покидают игровую площадку, садятся в свою машину и уезжают.
– Вот дерьмо! – с чувством ругаюсь я, не заботясь о том, что Хейли может меня услышать. – Господи, Хейли, – она наконец-то смотрит на меня, – что тебе сказал этот мальчик? Разве в школе тебя не учат не бить других детей?
– Мама всегда говорит, что я должна уметь постоять за себя, – пожимает плечами она. Ее нижняя губа начала дрожать. – Он первый начал.
Я на такое не подписывалась. Лучше бы я вообще не открывала дверь Рэйчел. Лучше бы я так много не пила прошлой ночью. Я бы хотела, чтобы мне не приходилось иметь дело с произошедшим, чтобы я могла просто вернуться домой и накрыться с головой одеялом. Пицца крутится у меня в животе.
– Ты можешь просто рассказать мне, что у вас произошло?
– Он спросил меня, где я живу, и я сказала, что живу с мамой, и он спросил, ты ли моя мама, и я сказала «нет», и он спросил, где мой папа, и я сказала, что папа больше не живет с нами, и тогда он сказал: «Это значит, что твои родители разводятся», и я сказала, что это неправда, а он сказал, что это правда, а еще его мама говорит, что родители разводятся только у проблемных детей, поэтому я толкнула его, – на одном дыхании выпаливает она.
Я закрываю глаза.
– Ладно. – Я забираюсь на платформу рядом с ней. – То есть ты знаешь, что нельзя так делать, верно? Ты не можешь просто бить людей, даже если тебе не нравится то, что они говорят.
– Да, но он вел себя плохо. Он первый начал.
– Ты продолжаешь говорить так, словно тебя оправдывает его поведение, но поверь мне, ты ошибаешься.
И тогда Хейли начинает реветь, захлебываясь глубокими, судорожными вдохами.
– Мама сказала, что, если кто-то будет плохо ко мне относиться, я должна постоять за себя и никогда не позволять им помыкать мной, – повторяет она. – Вот почему она прогнала папу – потому что он был злым.
Горячие слезы катятся по ее лицу. Больше всего меня убивает, что, в отличие от большинства детей, она не протягивает руки для объятий, и не подносит ладони к лицу, когда плачет. Вместо этого она просто стоит прямо, ее руки сжаты в кулаки, плечи напряжены, слезы льются рекой, так что в конце концов мне приходится тянуться к ней первой. Я обнимаю ее, пока она не прижимается ко мне, как маленькая тряпичная кукла, и тогда я неловко похлопываю ее по плечу и заверяю, что все будет хорошо, хотя никто из нас на самом деле в это не верит.
