– Я принесла груши, – начинаю я, хотя в этом нет необходимости, поскольку она уже выхватила пакет у меня из рук и унесла на кухню.
– Тебе не нужно было ничего приносить, – кричит она, но я могу с уверенностью сказать, что она довольна.
Я улыбаюсь своему отражению в зеркале ее прихожей. Может быть, сегодня вечером все пройдет хорошо и она не будет задавать мне никаких странных вопросов о свиданиях, Тэ или моей работе, мы просто вкусно поужинаем и будем вести себя как нормальные мать и дочь.
Но когда я наклоняюсь, чтобы снять обувь, я кое-что замечаю. В прихожей рядом с туфлями Уммы стоит пара мужских мокасин, а из кухни доносится мужское бормотание.
– Умма? – окликаю я. – У тебя гости?
Она снова выскакивает из кухни, но на этот раз за ней следует кореец примерно ее возраста. У него небольшое брюшко и редеющие волосы. Однако шокирует меня другое – на нем фартук, и похоже, именно он готовил ужин. Я думаю, что у меня, должно быть, галлюцинации – потому что мысль о том, что моя мать позволила кому-то помогать ей на кухне, тем более мужчине, совершенно безумна.
– Эм, здравствуйте? – Я настолько сбита с толку, что перехожу на английский.
– Арим, – улыбается Умма, но я понимаю, что она нервничает, – я хочу познакомить тебя с мистером Чо. Мистер Чо, это моя дочь.
– Приятно наконец-то с тобой познакомиться, – говорит он по-английски.
Я застываю перед ними, и на секунду перед моими глазами мелькает образ отца, стоящего рядом с ней, и кажется, что он вообще никогда не уходил. Но я моргаю, Апа исчезает, и остаемся только я, Умма и этот совершенно не знакомый мне мужчина.
– Я забыла ччигэ[29]! – восклицает Умма и вскакивает с места, стоит нам только сесть за стол.
– Я принесу, – говорит мистер Чо.
Он жестом приглашает ее сесть, и когда он отходит от стола, я бросаю на Умму взгляд, который она игнорирует. Апа никогда бы не вызвался принести что-нибудь с кухни, и тот факт, что она позволяет мистеру Чо заходить на ее территорию без присмотра, говорит мне о том, что он здесь далеко не в первый раз
Ужин проходит странно. Мы едим типичные корейские блюда, которые Умма всегда готовила, когда я была маленькой: рис, панчхан и запеченную целиком рыбу, чей желтый глаз пристально смотрит на нас. Мистер Чо берет на себя большую часть беседы и подливает нам вино, которое Умма пьет маленькими глотками на протяжении всей трапезы. Он задает мне вежливые дружелюбные вопросы и накладывает дополнительные порции на тарелку Уммы.
– Твоя мама рассказывала мне, как усердно ты работаешь. И про океанариум тоже. Звучит очень интересно и важно.
– На самом деле не особенно. Я просто кормлю рыб и убираю за ними.
Он пробует снова.
– В твоей жизни есть кто-то особенный? Парень, может быть?
У меня болезненно сжимается грудь.
– Нет, больше нет.
– Я уверен, что пройдет совсем немного времени, и ты встретишь новую любовь, – утешает он. – Знаешь, нехорошо слишком долго оставаться одной.
– Быть одинокой не так уж и плохо, – отвечаю я. – Можно не решать чужие проблемы.
Я чувствую на себе взгляд Уммы, наполовину умоляющий, наполовину повелительный, пока мистер Чо продолжает допытывать меня, а я – уклоняться от его вопросов. Я выпиваю два бокала вина, но не чувствую этого до тех пор, пока не встаю; я извиняюсь и говорю, что мне нужно в уборную.
Умываю лицо холодной водой и пытаюсь понять, что, черт возьми, происходит. И тут до меня доходит, что Умма завела себе парня. Я громко смеюсь в ладони, у меня кружится голова от вина. «А почему бы и нет?» – думаю я про себя. Моя мама – взрослая женщина, которая может сама принимать решения, и она заслуживает быть счастливой. Но часть меня никак не может обработать эту информацию, не может примириться с контрастом между образом матери, которую я знала всю свою жизнь, и недавно влюбившейся женщины, строящей новые отношения. Не то чтобы она и мистер Чо за ужином вели себя как влюбленные голубки, но в мимолетных взглядах и улыбках, которыми они одаривали друг друга, сквозило нечто такое, оказаться свидетелем чего я бы не хотела.
На ум приходит фраза, которую сама Умма произносила всякий раз, когда сталкивалась с неодобряемым ею поведением: «Такие вещи – для американцев». Она отвечала так, когда я спрашивала, могу ли посещать пижамные вечеринки, или можем ли мы сходить в бассейн, или почему они с Апой никогда не целуются и не держатся за руки на публике. Основной посыл, как я поняла, заключался в том, что любое чрезмерно яркое или неоправданно шумное поведение является роскошью и что мы – несмотря на то, что сами считались американцами, даже если мои родители не были американцами по рождению – не могли и не должны были вести себя так на публике.
Когда я выхожу из ванной, мистер Чо помогает Умме убрать со стола.
– Нет, что ты, не стоит. – Он жестом предлагает мне сесть, когда я подхожу, чтобы попытаться помочь. – Ты сегодня почетный гость.
