На обратном пути Нечай заглянул в каптерку к завхозу, передал от Пастора, чтобы парням нормальные матрасы с бельем дали. Тот вздохнул печально, но кивнул. Ничего, найдет, пусть не прибедняется, — усмехнулся про себя Нечай, — не все бельем казенным торговать, должен помнить, кто в отряде главный.
— Я потом проверю, — уходя, не преминул намекнуть на то, что у него все под контролем. Хотя, если честно, Пастор ничего такого не передавал, это уже Нечай проявил инициативу, имея свой интерес на молодежь. А вернувшись в их отсек, сразу по глазам Пастора, уже имея опыт, понял, что тот свалил в прошлое.
Ну, как свалил? Так-то никуда Пастор, конечно, не делся, сидел на месте и купчика с конфетами попивал. Но тот, кто уже имел дело с прибором Сурка, сразу видел это, как бы объяснить, некое отсутствие в глазах, что ли?
— Опять к бабе? — спросил он.
— Не, — махнул рукой Пастор. — Бабы никуда не денутся, подождут, надо кое-какой должок вернуть одному пассажиру. А то, чё-та, не дает мне одна старая история покоя.
— Бывает, — кивнул Нечай, вспоминая своего отчима.
Юрий Иванов по кличке Ляля свое погоняло ненавидел, требуя называть его «Ивахой». Но Ивахой был его старший брат, уважаемый в свое время человек, державший весь район в кулаке, пока окончательно не спился. А вот к младшему брательнику еще с детства прилипла кличка «Ляля», никто уже и не помнил почему. Не, Ляля помнил, конечно, так его старший брат называл, когда он был маленький и еще толком говорить не умел, только лялякал. И прилипла же кликуха, да так, что даже у лучших дружбанов иногда при обращении к нему проскакивала, что уж говорить о том, что за глаза его иначе никто и не называл. А старшаки так не стеснялись и прилюдно, что им сделаешь?
Но после того как попал он по бакланке на зону и встретился там с уже достаточно авторитетным после малолетки Пастором, Лялей он стал уже официально. Просто потому, что Пастор его иначе не называл, а за ним и все остальные затянули: Ляля, да Ляля. А с тюремным погонялом спорить бесполезно, если уж оно прилипло, то считай, до конца жизни, когда бы ты ни сел еще.
Пастора он немного знал по воле, но не близко. Во-первых, тот младше на год был, а, во-вторых, сидел постоянно. Но все же знали они друг друга, что было плохо, очень плохо, как выяснилось. Пришлось с погонялом Ляле смириться, а куда денешься, не драться же со всеми? Да и какое драться? Ссыковат был малехо Ляля, хотя и старался этого не показывать, называя трусость осторожностью про себя, только в компании дружков, да хлебнув спиртного, становился смелым. Вот тогда, среди многих друзей он любил повыделываться, поунижать тех, кто слабже или кого меньше. А когда трезвый, больше старался чужими руками действовать, натравливая одних на других. Хитрый он был, хотя и дурак, умный не сдох бы по пьяни под забором. Но это все в будущем, которое пока для всех туманно. Попытался он тогда, на зоне, с Пастором поговорить, чтобы не называл его так, но тот, сука, только посмеялся. И стал с тех пор Пастор для Ляли страшным врагом, ночами снилось, как он ему отомстит. И такой случай ему, наконец, представился!
Освободился он позже на пару месяцев, но все как-то с Пастором не встречался. Тот, то в областном центре ошивался, то вообще в столице. Но как-то зашел Ляля в ресторан вечерком с компанией малолеток, для которых он был крутым авторитетом, и увидел Пастора вдвоем с каким-то парнем, сидящего в кабинке и наливающегося водярой. Тот его тоже увидел, посмотрел издали внимательно. Ляля рукой ему махнул, но тот не ответил, лишь пристально смотрел, а потом вообще отвернулся. Вот, сука, тварь такая! — внутри вспыхнула такая злость, перемешанная с обидой! И когда они расселись, сдвинув два столика, стал он малолеткам нашептывать грязное за Пастора, мол, стукач, ментам на зоне стучал. А те хоть и малолетки, но лбы здоровенные, ума нет, зато кулаки чешутся, особенно после того, как накатят и блатная романтика из них полезет. И получилось так, что подождали они на улице, когда Пастор, пьяный в хлам, с другом своим выйдет после закрытия ресторана, да так отмудохали его, что мама не горюй! А Ляле словно бальзам на сердце после этого пролился, хотя он в драке и не участвовал, но из-за угла все очень хорошо видел. Видел, как пинали его врага, как кровь заливала его лицо, и было ему в тот вечер очень хорошо. Ночевать он, однако, домой не пошел на всякий случай.