Фадей поставил мрачно свой автомат снова к забору, вопросительно посмотрел на Андрея: «Ты как думаешь? Как будто правильно он брешет!» — «Кто ж его знает? ведь переводчик он! они все такие, брехать очень даже научились! Ну ладно! Давай по его сделаем — погоним его в лагерь! Небось не убегит!» Еременко обрадовался: «Смешно прямо, идемте, товарищи, а то поздно уже». Фадей выругался; «Мать твою в гроб! Помолчи, гад! твоего совета нам не нужно, давай я твои руки скручу, только чем, ага, вон у тебя штаны на ремешке, давай его, небось не потеряешь, ну поворачивайся, руки назад… вот так». Через минуту больно связал кисти рук Еременко, ударил сзади ногой: «Двигайся гад». Еременко протестовал: «Куда же я босой, дайте мне хотя ботинки надеть». — «Го, го, го! Босой! небось доползешь, а не доползешь, в болото толкну и дело с концом! Штиблеты твои гавкнули, я их возьму, мои лапти давно каши просют». Партизаны закурили немецкие папиросы, посмотрели на часы, отобранные у Еременко: «Елки, палки… время домой, пошли скоренько, давай, гад!»
Ударом приклада погнали босого Еременко по зыбкой грязной дороге… начинало смеркаться. Кричали ночные птицы, уныло гукали. Еременко молча шел по холодной скользкой дороге. Его мысли путались, не верилось в такую кошмарную встречу с братьями, к которым он так стремился. Будто сон кошмарный видел он и не мог проснуться!
В землянку к папаше набилось много партизанов. Невиданное событие! Поймали шпиона немецкого в шляпе и ватном пальто. Стояли толпой вокруг босого грязного в кровоподтеках Еременко и жадно слушали. Еременко возмущался: «Товарищ командир, я категорически протестую. Ваши разведчики мне не поверили, меня избили и ограбили, связали мне руки как преступнику и босого гнали два часа по вашему болоту. Я так мечтал об этом счастливом дне, когда я смогу служить моей родине, а они…» Он чуть не плакал. Соболев незаметно улыбнулся в свои густые усы, погладил бороду, коротко приказал: «Развязать ему руки, пусть сядет. Подайте ему табуретку».
Когда Еременко сел, протянул ему кисет с табаком: «Курите? можете свертеть козью ножку из газетной бумаги с махоркой? Мы люди бедные, папирос давненько не видали!» Дал прикурить Еременко, посмотрел на толпу: «Вот что, товарищи, пусть все выйдут, останется Андрей. Его вполне достаточно. Я этого человека сюда не звал, но его знаю. Это наш человек, хотя и немецкий переводчик. Ботинки ему вернуть немедленно и все его вещи. За грабеж расстреляю на месте. Ясно, Фадей?» Фадей молча снял ботинки, в которые только что нарядился, положил на стол часы, пустой портсигар, бумажник и полевую сумку, извинялся: «Папиросы мы выкурили с Андреем, терпенья не было, уж не серчайте». Босой вышел последним, бросив на Еременко исподлобья взгляд полный ненависти. Ушли все, событие становилось еще более невероятным!
Пока обрадованный Еременко торопливо одевал ботинки на босые грязные ноги, Соболев продолжал курить, внимательно рассматривая пленника, потом рассмеялся, отчего его лицо стало, вдруг, добрым и глаза мягкими и дружескими: «Что, товарищ Еременко, не ожидали? Как они вас разукрасили! Ну ничего, до свадьбы заживет. А их вы должны понять и простить. Злы они, ох злы на немцев и их слуг! а вы пришли к ним с вашей повязкой, в шляпе, и с бумагами на немецком языке. Еще спасибо скажите, что живы остались. Этот Фадей в особенности жесток. Но у него в Веселом немцы сожгли живьем жену и пятерых детей. Тут есть от чего озвереть! А так парень ничего, душевный парень. Вот только ботинки ваши его соблазнили, но тоже понятно, вы видели его лапти?»
Еременко густо покраснел: «Я понимаю, Господи, я все понимаю! Вы знаете, товарищ командир, я ему отдам свои ботинки и отдам часы и все, а возьму только его лапти, не могу ходить босиком, ноги совсем разбил. Я ведь не так стар как он, мне просто стыдно, что я на него вам жаловался. Конечно, он поступил совершенно правильно. Ведь кто я в его глазах — изменник родины… Товарищ командир, если бы вы знали как я счастлив! Боже мой! как я счастлив! Я с вами, мне кажется, что я все время спал, спал и вдруг проснулся среди своих близких друзей, братьев. Эти русские милые лица, эта землянка и вы… мне хочется всех вас прижать к моему сердцу и расцеловать!»
Соболев не переставал улыбаться: «Ну… ну… Бога, пожалуй мы бросим, он здесь не при чем. А вас я понимаю, очень понимаю, родина ведь, а?» Еременко закрыл глаза и, когда их открыл, они были полны слез: «О да, Родина! Россия!» Соболев поправил: «Советский Союз!»
Потом встал, прошел мимо неподвижного Андрея, который продолжал стоять в углу и слушать, открыл дверь и крикнул в темноту: «Гриша, ты бы нам, дружок, принес чего нибудь закусить. Дай что есть, хлеба, щей, наш гость небось голодный, да самогонку, что товарищ Исаев привез, все мечи на стол, отпразднуем возвращение заграничного друга. А вы, Андрей, можете идти, мне нужно с ним поговорить по душам, я вас позову, когда мы кончим!»
