Далеко за полночь сидели вместе и говорили. Еременко рассказал о своей службе у немцев, о лагерях смерти русских военнопленных. Соболев сразу обрадовался: «Говорите, у вас умирало ежедневно до ста пленных, я вам устрою маленькое собрание наших бойцов, на котором вы все это расскажете, при чем не бойтесь сгущать краски, говорите им, что умирало не менее пятисот».
Когда Еременко перешел к городу, Шуберу и Галанину, папашу встревожило сообщение о приготовлениях к штурму острова: «Вот как? Собираются, значит. Этот Галанин, видно, не успокоится, пока я не спущу с него шкуру. Так… ну хорошо, теперь поговорим о вас. Вы, Еременко, можете нам очень помочь. Вы сами видите, что Галанин здесь самый опасный человек, к тому же очень храбрый и умный человек, ведь как мы за ним гонялись, ничего не вышло, за нос провел… вот только сапоги мне на память оставил». Соболев засмеялся, вытянув свои ноги в немецких шевровых сапогах: «Щеголять любит господин Галанин. Итак повторяю, он чрезвычайно вредный и опасный человек, он подрывает веру населения в нашего великого Сталина, в коммунистическую партию, в нашу победу. Одним словом, он организует немецкий тыл, блестяще. Я даже вынужден отсюда уйти и это значит, что район и город будут хорошо кормить, одевать и обувать немецкую армию и давать ей новые отряды изменников вроде полицейских Шаландина.
Вот почему Галанин должен быть уничтожен во что бы то ни стало. До того как я уйду отсюда и вы должны мне помочь. В этом ваш долг! Вы вернетесь обратно в город, вы добьетесь его полного доверия, вы можете даже ему выдать этого старосту Станкевича, который для нас работает. А потом где нибудь в районе, когда вы будете с ним одни, вы его ликвидируете и вернетесь к нам. И я даю вам слово коммуниста, что, несмотря на все ваши ошибки молодости, во время гражданской войны, я вас выдвину вперед и добьюсь полного забвения вашего прошлого. Вы меня поняли? Соглашайтесь!»
Еременко подумал, покачал головой: «Я вас понял и вполне с вами согласен, что Галанин заслужил смерти, потому что он изменник. Но, товарищ командир, вы меня поймите, я лично не могу его убить, потому что это будет подлость и нечестно с моей стороны. Ведь он, зная мои взгляды, намерения, не только не донес на меня, не арестовал, но даже сам меня сюда послал? Я ведь вам рассказал! Ну скажите, по-ложа руку на сердце, могли бы вы на моем месте пойти на такую подлость? В бою я, конечно, мог бы его убить, но так… нет, это бесчестно!»
Соболев зло рассмеялся: «Все это буржуазные предрассудки: честь и подлость! Есть, мой дорогой, партия и родина и перед ними все стирается. Во имя миллионов погибших, Галанин заслужил смерть! Идиот, конечно, он был, что вас пощадил. Вот на таких донкихотских выходках он и сломает себе в конце концов свою шею, но и вы тоже глупы со своей щепетильностью. Советую вам пересмотреть еще раз ваше решение, подумайте серьезно!» Но Еременко упрямо качал головой: «Не могу! Это выше моих сил, пошлите меня на бой с ним и клянусь вам, моя рука не дрогнет… но так, исподтишка, подло, не могу!» Соболев внимательно посмотрел на него острым пронизывающим взглядом, помолчав зевнул: «Ну хорошо, не можете, не надо, без вас я этого негодяя ликвидирую. А теперь идите спать! Я вас назначаю в подразделение Андрея. Отдыхайте, завтра вы должны быть готовым к новой тяжелой службе, будете рядовым партизаном. Предупреждаю вам будет очень трудно. Вам нужно будет научиться прежде всего быть беспощадным в своей ненависти к врагам нашего народа и нашей партии, стать советским человеком!»
Открыв дверь землянки он позвал Андрея: «Вот тебе новый партизан. Ты мне отвечаешь за все его действия. Идите!» Попрощался с Еременко суховато и руки ему не подал.
С утра погода испортилась, низкое серое небо, мелкий холодный дождь с ветром, но это не мешало лихорадочной работе на острове. В сторону единственной дороги, идущей через болото в лес, у моста, перекинутого через трясину, рыли окопы, пулеметные и минометные гнезда. Сведения сообщенные Еременко были тревожные.
Товарищ Соболев не торопился уходить, было еще 11 человек больных и слабых, из которых несколько человек могли еще оправиться, им нужно было только набраться сил и при усиленном питании на это могло уйти еще десять дней отдыха, за это время должны умереть безнадежные. Их было семь и все они лежали в отдельной землянке под присмотром колхозников Озерного, перешедших на сторону партизанов во время их наступления на город.
