Я наклонила коробку, показывая, что у нас закончились диски. Она пожала плечами; неожиданно королева выпрямилась с таким видом, словно ей приснился страшный сон.
– Избавьтесь от него! – крикнула она, глядя, как мне кажется, прямо на меня. Внутри у меня все упало; я вспоминала, в чем я опять согрешила. Может, кто-то донес ей, что я рассказывала смешной анекдот о папе? Тогда даже Фрайдсуайд Стерли хохотала до слез, хотя и притворялась плачущей. Наверняка кто-то поспешил меня выдать.
– Не выношу, когда он так на меня смотрит, – продолжала королева, показывая на большой портрет мужа в боевых доспехах, который висел на стене у меня за спиной.
Я выдохнула и немного расслабилась.
– Избавьтесь от него! – прокричал попугай.
– Ваше величество, – тихо проговорила Фрайдсуайд, – не волнуйтесь.
Я обернулась и посмотрела на портрет короля; он как будто следил за мной. И прежде чем я успела понять, что происходит, королева спрыгнула с кресла, схватила мои ножницы для шитья и стала колоть портрет, выдирая огромные куски холста. Мы все ошеломленно смотрели на нее, кроме Фрайдсуайд. Она схватила королеву за руку, отобрала у нее ножницы и отдала мне. Королева упала ей в объятия, зарыдала, всхлипывая, залилась слезами. Сьюзен Кларенси и Джейн Дормер старались ее успокоить. Левине хватило присутствия духа подозвать одного из пажей. Она приказала унести портрет. Когда королеву повели в опочивальню, я обратила внимание на Юнону; бледная как мертвец, она прислонилась к стене.
– Юнона, – спросила я, – в чем дело? – Глаза у нее остекленели; лицо было в испарине. Я потрогала ее лоб – он пылал.
– Мне надо прилечь, – сказала она.
Я расшнуровала ее корсет, закинула ее руку себе на плечи, подвела к скамье у окна. Левина подложила ей под голову подушку и подозвала гонца. Нужно сообщить о болезни матери Джейн в Хенуорте. Мой взгляд упал на отложенный рисунок Левины. Оказывается, она рисовала вовсе не королеву, как я думала, а нас с Юноной. Она изобразила нас в тот миг, когда мы, беззаботные, беспечные, сидели, сдвинув головы, и сдерживали смех. Приглядевшись, я заметила, что глаза у Юноны лихорадочно блестят. Не знаю почему, но при виде рисунка на сердце у меня сделалось тяжело.
– Инфлюэнца, – объявил врач. – Вне всяких сомнений.
Он поставил диагноз, почти не глядя на Юнону. Но нам уже все было известно. Доктор мог бы с таким же успехом оставаться и дома, ибо ничего не в силах поделать. Тем не менее он смешал настойку и объяснил, как ее принимать.
Я почти не понимала, что он говорит, так расстраивала меня мысль о потере моего лучика солнца. Если Юнона умрет, я как будто потеряю часть себя. Иногда мне кажется, что ее я люблю больше, чем когда-либо любила какого-нибудь юношу. По ночам мы часто спали, прижавшись друг к другу так тесно, что я ощущала ее дыхание на своем лице и тепло ее прижатого ко мне тела, отчего в глубине души испытывала неизъяснимое желание. Но теперь мы больше не можем спать вместе; Юнона борется за свою жизнь.
Я кивнула, и врач, как мне показалось, с облегчением вручил мне склянку с зеленой жидкостью. За последнее время инфлюэнца скосила более тысячи душ; поговаривают, что эта болезнь страшнее потливой горячки и что от нее нет лекарства. Кожа у Юноны тускло-серая, глаза ввалились, как будто она уже умерла. Я бы заплакала, но заметила, что герцогиня, мать Юноны, сидит совершенно неподвижно и безмолвно, закрыв рот руками, и в глазах у нее ужас. Кто-то из нас должен был держать себя в руках, и, хотя обычно именно я давала волю чувствам, похоже, герцогиня не оставила мне выбора.
Доктор ушел, прошептав напоследок:
– Сейчас у нее кризис. Если она переживет ночь, все будет хорошо.
Я старалась не слишком задумываться над его словами и старательно взбила подушки. Попросила горничную поддерживать огонь, рассыпать у постели лекарственные травы и принести из кухни бульон. Юнона спала беспокойно; она дышала часто и со свистом. Я вытерла ей лоб тряпкой, смоченной в холодной воде; я должна была чем-то заниматься, чтобы меньше думать.
Повернувшись к герцогине, которая так и не двинулась с места, я произнесла властно, как няня:
– Миледи, вам необходимо поспать. Сегодня я посижу с Юноной.
Она кротко, как ягненок, вышла из комнаты в сопровождении горничной. Просто удивительно, ведь герцогиню считали сущей ведьмой. Наверное, она притихла от горя.
На пороге она обернулась ко мне и с ошеломленным видом спросила:
– Почему столько бед выпадает на долю добрых людей?
Я молча пожала плечами. Не знала, что сказать. Моя сестра Джейн наверняка ответила бы что-нибудь вроде: «Пути Господни неисповедимы; вспомните Иова». А сестрица Мэри, услышав такой вопрос, думаю, сказала бы: «Со всеми случается как хорошее, так и плохое». Но я не знаю, почему беды выпадают на долю хороших, добрых людей. О таких сложных вещах я никогда не задумывалась.
