В таком образе мыслей просматривался примитивизм восприятия. Все различия стерты, все сведено к наименьшему общему знаменателю. Мясо есть мясо, ботинки есть ботинки, ручка есть ручка. Не важно, что можно выбрать между лопаткой и филе, что существуют одноразовые шариковые ручки за тридцать девять центов – и пятидесятидолларовые авторучки, которые прослужат тебе двадцать лет. Поистине изысканные предметы вызывали чуть ли не ужас: они значили, что за них придется платить непомерную цену, а мораль этого сомнительна. В более общем смысле это превращалось в неизбывную чувственную аскезу: закрывая на столь многое глаза, он лишал себя непосредственного контакта с формами и текстурами мира, отрезал себя от возможности пережить эстетическое наслаждение. Мир, на который смотрел он, был местом практическим. Все в нем имело свою ценность и цену, и замысел сводился к тому, чтобы получать то, что тебе нужно, по цене как можно более близкой к ценности. Все понималось лишь с точки зрения функциональности, судилось лишь по тому, сколько оно стоит, а никогда не как действительный предмет со своими особыми свойствами. В каком-то смысле, могу себе представить, мир казался ему местом скучным. Однообразным, бесцветным, неглубоким. Если рассматриваешь мир лишь в понятиях денег, в итоге не видишь мира вообще.
В детстве у меня бывали случаи, когда мне становилось решительно неловко за него на людях. Препирался с лавочниками, ярился из-за высокой цены, спорил так, будто на кону стояло его мужское достоинство. Отчетливое воспоминание, как во мне все скукоживалось, я хотел оказаться где угодно на свете, только не тут. Особенно выделяется один конкретный случай: пошли с ним покупать мне бейсбольную перчатку. Две недели каждый день после школы я заходил в этот магазин и любовался той, которую мне хотелось. Затем, взяв меня с собой вечером туда ее покупать, отец так орал на продавца, что я боялся, не разорвал бы он его на куски. Испугавшись так, что сердце в пятки ушло, я сказал ему, чтоб не волновался, не очень-то мне эта перчатка и нужна. Когда мы выходили из магазина, он предложил купить мне рожок мороженого. «Перчатка эта все равно никуда не годится, – сказал он. – В другой раз я тебе куплю получше».
Получше, конечно, означало похуже.
Тирады о том, что в доме горит слишком много света. Он всегда подчеркнуто покупал самые маломощные лампочки.
Его отговорка тому, что он никогда не водил меня в кино:
– Чего ради тратить целое состояние, если через год-другой это все равно покажут по телевизору?
Редкий семейный выход в ресторан: мы всегда были вынуждены заказывать самое недорогое в меню. Стало чем-то вроде ритуала. «Да, – говорил, он кивая, – это хороший выбор».
Много лет спустя, когда мы с женой жили в Нью-Йорке, он иногда водил нас ужинать. Сценарий неизменно оставался одинаков – едва мы клали последнюю вилку еды в рот, он спрашивал: «Ну что, пойдем?» О десерте и подумать не успеешь.
Его крайняя бесприютность в собственной коже. Его неспособность сидеть спокойно, светски беседовать, «расслабляться».
С ним всегда было нервно. Такое ощущение, что он сейчас уйдет.
Он любил умные маленькие розыгрыши, гордился своей способностью перехитрить мир в его же игре. Скаредность в самых обыденных житейских ситуациях, не только жалкая, но и смехотворная. В своих машинах он вечно отсоединял одометры, подделывая пробег, чтобы обеспечить себе при обмене цену получше. У себя дома он всегда все ремонтировал сам, а не нанимал умельца. У него был дар к механике, и он понимал, как все работает, а поэтому ходил странными напрямками, брал то, что под рукой, и решал механические и электрические проблемы Руб-Голдберговыми устройствами[20], а не тратил деньги на то, чтобы все сделать правильно.
Постоянные решения никогда его не интересовали. Он все латал и латал, часть тут, кусочек там, лодка у него никогда не тонула, но и плыть толком он ей не давал.
Как он одевался: словно бы отставая лет на двадцать. Дешевые костюмы из синтетики с вешалок уцененных магазинов; пары ботинок без коробок из ларей в скидочных подвалах. Это не только доказывало его прижимистость – такое наплевательство на моду укрепляло его образ человека не от мира сего. Его одежда казалась выражением одиночества, явным способом подтвердить отцово личное отсутствие. Хоть он и был зажиточен, ему по карману было все, чего б ни захотел, выглядел он бедняком, мужланом только что с фермы.
