В детстве я время от времени отправлялся с ним на обходы, когда он собирал квартплату. Я был слишком мал и не понимал того, что вижу, но помню, какое впечатление на меня это производило, – будто бы именно потому, что я этого не понимал, грубое восприятие пережитого поступало мне прямиком, где остается и поныне, так же непосредственно, как заноза в пальце.
Деревянные здания с их темными негостеприимными коридорами. И за каждой дверью – орда детей, играющих в голых квартирах; мать, вечно угрюмая, переработавшаяся, усталая, склонилась над гладильной доской. Нагляднее всего запах, как будто бедность – это гораздо больше отсутствия денег, это физическое ощущение, смрад, что впитывается в голову, от которого невозможно думать. Стоило мне зайти с отцом в здание, я задерживал дыхание, не смея дышать, как будто этот запах мог меня покалечить. Все неизменно были рады познакомиться с сыном мистера Сэма. Мне улыбались без счета и гладили по голове.
Однажды – я уже был постарше – помню, ехал с ним по улице в Джёрзи-Сити и увидел на мальчишке футболку, из которой я вырос несколько месяцев назад. Очень приметная футболка, с особой комбинацией желтых и синих полос, несомненно бывшая моя. Отчего-то мне стало очень стыдно.
Еще постарше, в тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, я иногда ходил с ним зарабатывать деньги – с плотниками, малярами и ремонтниками. Однажды в мучительно жаркий день посреди лета мне дали задание помогать одному рабочему заливать гудроном крышу. Звали его Джо Левин (он был черный, но сменил фамилию на Левин из благодарности к еврею-бакалейщику, который в юности ему очень помог), и он был самым доверенным и надежным работником моего отца. Мы заволокли несколько пятидесятигаллонных бочек гудрона на крышу и принялись за дело – размазывать его швабрами по всей поверхности. Солнце жарило эту плоскую черную крышу невыносимо, и через полчаса или около того у меня очень закружилась голова, я поскользнулся на жидком гудроне, упал и как-то опрокинул одну открытую бочку, гудрон вылился на меня.
Когда через несколько минут я вернулся в контору, отец немало повеселился. Я осознал, что ситуация и впрямь забавна, но мне было слишком неловко от того, что он готов над этим смеяться. К чести отца, он на меня не злился и меня не вышучивал. Он посмеялся, но так, что мне тоже стало весело. После чего бросил то, чем занимался, привел меня в «Вулуорт» через дорогу и купил мне новой одежды. Вдруг стало возможно ощущать близость к нему.
С годами бизнес пришел в упадок. Виной тут был не он как таковой, а скорее сама его природа: именно в то время именно в том месте такой бизнес уже не мог выживать. Города распадались, и никому, казалось, не было до этого дела. Что некогда было для моего отца более-менее удовлетворительной деятельностью, превратилось в простую тупорыловку. В последние годы жизни он терпеть не мог ходить на работу.
