Катрин вызвалась позвать Бернара. Мерсо сидел в своей комнате, глядя на белое пятно балюстрады, темный холст моря и более светлое пространство над ним – беззвездное небо. Он чувствовал слабость, но в силу какой-то благодетельной тайны от слабости ему легче дышалось и думалось. Когда Бернар постучал в дверь, Патриса как будто кольнуло: сейчас он расскажет ему обо всем. Не то чтобы его секрет тяготил его. Да и секрета никакого не было. Если он и молчал до сих пор, то потому, что в некоторых сообществах свои мысли хранят про себя, зная, что они наткнутся на предрассудки и глупость. Но сегодня, при всей своей телесной немощи и желании исповедаться, Мерсо был подобен художнику, который долго вынашивал свое произведение и наконец понял, что пришло время представить его на суд людской. Патриса не покидало чувство, что ему нужно выговориться. Не будучи уверенным, что так и поступит, он с нетерпением ожидал прихода Бернара.
Снизу донесся веселый смех, он улыбнулся; в этот момент в комнату вошел Бернар.
– Что случилось? – спросил он, входя.
– Да вот так, – растерянно ответил Мерсо.
Бернар прослушал его. Ничего определенного сказать было нельзя. Посоветовал сделать рентгеновский снимок, если можно.
– Попозже, – ответил Мерсо.
Бернар замолчал и сел.
– Сам я болеть не люблю, – начал он, – я знаю, что это такое. Нет ничего более некрасивого и унизительного, чем болезнь.
Патрис равнодушно слушал. Он приподнялся в кресле, предложил гостю курить, закурил сам и, смеясь, сказал:
– Могу я вам задать вопрос, Бернар?
– Почему нет?
– Вы никогда, я заметил, не купаетесь в море, так почему же вы забрались в эту глушь?
– Сам не знаю. Давно это было. – И добавил после небольшой паузы: – И потом, я всегда поступал наперекор всему. Теперь уж не то. А прежде я хотел стать счастливым, делать то, что положено делать человеку, обосноваться, к примеру, в краю, который был бы мне по сердцу. Но благими намерениями вымощена дорога в ад. Нужно жить как можно проще – не принуждая себя. То, что я говорю, немного цинично. Но такова точка зрения самой прекрасной в мире девушки. В Индокитае я пустился во все тяжкие. Теперь настал черед все обдумать. Все просто, как шар.
– Да, – отозвался Мерсо, не переставая курить, забравшись глубоко в кресло и глядя в потолок. – Но я не уверен, что любые благие намерения столь непродуктивны. Они просто-напросто неразумны. В любом случае единственный опыт, который представляет для меня интерес, тот, результаты которого соответствуют моим ожиданиям.
– Да, судьба по мерке человека, – улыбнулся Бернар.
– Судьба человека, – продолжал Патрис, – всегда увлекательна, коль скоро он обручается с нею со всею страстью. А кое для кого увлекательная судьба – это всегда судьба по его мерке.
– Согласен, – отвечал Бернар. – Он с усилием поднялся и какое-то время вглядывался в ночь, повернувшись спиной к хозяину дома. – Вы и я – единственные в этом краю одиночки. Ваша жена и ваши гостьи не в счет. Мне ясно, что это несерьезно. И все же, мне кажется, вы больше любите жизнь, чем я. – Он обернулся к своему собеседнику. – Потому как для меня любить жизнь – не означает купаться в море. Для меня это означает жить так, чтобы захватывало дух. Тут годится все – женщины, приключения, разные страны. Это, прежде всего, означает действовать, преодолевать сопротивление. Так, чтобы тебя обжигало, чтобы испытывать восторг. Словом, я хочу сказать… Поймите меня. – Он как будто был сконфужен тем, что разговорился. – Я слишком люблю жизнь, чтобы удовольствоваться одной природой.
Бернар принялся сворачивать свой стетоскоп.
– В общем, вы идеалист, – проговорил хозяин дома.
У Мерсо было такое чувство, что в эту минуту, которая длится от рождения до смерти, решается вся его судьба.
– Дело в том, видите ли, – с некоторой грустью сказал гость, – противоположностью идеалиста часто выступает человек, лишенный любви.
– Не верьте этому, – ответил Мерсо, протянув ему руку.
Бернар долго жал ее.
– Так, как вы, – улыбнулся он, – думают только люди, живущие большим отчаянием или большой надеждой.
– Может быть, и тем, и другим.
– Я вас за язык не тяну!
– Я знаю, – серьезно сказал Патрис.
Но когда Бернар был уже на пороге, он позвал его, поддавшись неосознанному порыву.
– Да? – спросил доктор, обернувшись.
– Вы способны презирать кого-нибудь?
– Думаю, да.
– В каких случаях?
– Все очень просто, мне кажется, – подумав, ответил гость. – В том случае, когда человеком двигала корысть, страсть к наживе.
– И в самом деле, просто, – согласился Мерсо, – доброго вечера, Бернар.
– Всего доброго.
