Но победить нельзя, не сражаясь, поэтому не бесполезна эта битва, вновь говорил себе Олег. Сребра вот победил, повез своему князю пленника и чувствует себя, наверное, настоящим витязем. И хорошо, что чувствует. Было б таких хоть полтысячи…
Сполох не спеша шел вперед, и опять перед Олегом менялись лица ополченцев. Здесь были те, кому случилось четырнадцать лет назад побывать на Сити, когда скомканное монголами русское войско, лишенное командования, частью полегло, частью растеклось по окрестным лесам. Но немного. Больше в строю было все-таки тех, кто вместе с князем Андреем ходил десять лет назад на помощь Новгороду74.
Позади кто-то кашлянул. Олег обернулся. Его догонял седой сухощавый старик в великолепной пластинчатой кольчуге. Урдин, один из немногих уцелевших в Ситской битве бояр князя Юрия Всеволодовича75. Он люто ненавидел Ярослава, брата своего князя, который из Киева не пришел на помощь, когда на Владимирское княжество напал Батый. Он перенес эту ненависть на Ярославовых сыновей, потому жил с 1239 года в Пскове. Но, тем не менее, явился с небольшим отрядом вооруженных на немецкий манер ратников и наемников-добровольцев из Дерпта76 к Переславлю, как только узнал, что князь Андрей собирает войско против ордынцев.
– За князем отправить надо, боярин Олег Владимирович, – проговорил Урдин. – Посланные вернулись. Татары на Тошме уже.
Олег кивнул и подозвал кудрявого паренька, который глядел на него из строя. Не смотрел даже, а умолял глазами: обрати на меня внимание! Ну, обрати! Указал Олег ему на коней, пасшихся в тылу, протянул костяной зажим для плаща и велел скакать быстро в Переславль, показать «эту вещицу» великому князю и передать, что «боярин волынский кланяется, просит к Трубежу ехать».
Парень убежал, Олег и Урдин посмотрели ему вслед, переглянулись, «шустрец!» – сказали одновременно и рассмеялись. Старик хохотал с удовольствием, откидывая голову назад и жмурясь, долго вытирал руками глаза, смех его – который до слез, настоящий, искренний. Вообще, это был замечательный дед. Он был богат, но не жаден. По-своему набожен, мог час простоять в церкви на коленях (Олег и увидел его впервые в Спасо-Преображенском храме Переславля за этим занятием), но терпеть не мог черное духовенство – монахов и епископат. Грамотный – кириллицей писал, говорил по-немецки и по-шведски. Смел и не жесток.
Олег вновь еще раз с удовольствием оглядел ратников: четырнадцать псковитян, восемь немцев и пятеро эстов – крепкие, сытые, добротно вооруженные, и опять повернулся к строю. На него смотрели. Все. Во все глаза. И это было не муштрованное подобострастно-восторженное внимание, которому позже придумают определение «есть глазами начальство», не сквозящая исподлобья мрачная покорность воле князя и его ближайших помощников и не бесшабашное озорство. Это была смесь уважения и успокоения. Так же смотрят на случайного прохожего, который дотянулся длинной палкой до тебя, уже готового плюнуть на долгую борьбу с засасывающей и пугающей пустотой омута. Так смотрят, уже нащупывая ногами твердое ровное песчаное дно и вздыхают с облегчением: ух, пронесло!
Олег знал, что в нем видят настоящего богатыря из былин и сказок – такого, что если камень в руку возьмет, то масло выжмет, если ногой в воду ступит – водяные под коряги попрячутся и мальками ершей начнут прикидываться. Соловей-разбойник, когда сильно пьян, пускает слюни, чтобы такого в долю позвать, но на трезвую голову даже мечтать об этом боится, так как мысль материальна, богатырь ее учует, приедет и оторвет что-нибудь за совсем уж дрянные думки. Селянам и горожанам он лучший друг, вороватая княжеско-боярская дворня его не любит и ябедничает хозяевам, а девушки мечтают, что уж в этом-то году он обязательно появится в городе на русальной неделе и можно будет утащить его в стог.
Ряд лиц… Вот еще один молодой парень… Да какой там парень! Мальчишка еще совсем. Он единственный, наверное, кто не смотрел на Олега, а щурился из-под ладони на зеленые холмы за Трубежем. Хотел, наверное, быть первым, кто увидит ордынскую конницу, и закричать что-нибудь, чтобы вмиг кончилось время напряженного, коробящего душу ожидания, чтобы все вздохнули и перекрестились. Чтобы перестали ждать врага и начали ждать боя.
– Дай меч, малец! – сказал Олег, остановившись. Меч у парня был тяжелый, двуручный, для пешего боя совсем не подходящий. Олег взвесил его на руке, удивился числу щербин на гарде, рассмотрел рукоять, которая была аккуратно и явно недавно оплетена тонкими полосками кожи, сложившимися в симпатичный орнамент, и снова посмотрел на парня.
– Как звать тебя?
– Робша я.
– Откуда меч такой?
