Однако мотив женщины с веялкой, доминантный образ картины, имеет долгую традицию в искусстве и литературе, а также традицию, которая поддерживает более или менее сексуальное толкование картины, предложенное Вернером Хоффманом и другими авторами[698]. Есть ли в «Веяльщицах» скрытые эротические коннотации? Является ли поза главной героини «неприличной», как отозвался о ней один зритель в XIX веке?[699] Каковы импликации жеста мальчика справа, который, открыв крышку тарара, заглядывает внутрь него? Не навязывают ли историки искусства вроде Хоффмана фрейдистские значения (достояние XX века) сексуально невинной картине, или же они, исходя из веских оснований, используют современные психоаналитические и психоисторические техники толкования для достижения скрытых и тем не менее вполне релевантных уровней значения в текстах прошлого, когда усматривают в веяльщицах Курбе сюжет в основе своей эротический?[700] В случае центральной фигуры совпадение с традиционным сексуальным топосом делает эротическую интерпретацию более оправданной, поскольку веяльщица с ситом напоминает древнеримский сюжет о Тукции, приводимый Плинием Старшим и Валерием Максимом, — образцовую историю весталки, которая, будучи ложно обвиненной в потере невинности, в свою защиту зачерпнула воду ситом, и та не пролилась[701]. Эта история часто изображалась в традиционном искусстве: во Франции, например, художником школы Фонтенбло[702]. Был ли Курбе знаком с этими прецедентами в высоком искусстве прошлого — вопрос спорный. Однако не получили ли ассоциации между ситом и женским половым органом более широкое распространение в XIX веке — скажем, закрепившись в пословицах и фольклоре? И оправданно ли предполагать некие «естественные» ассоциации между округлыми формами и женской сексуальностью? Думаю, здесь мы теряемся в тумане архетипических спекуляций, схожих с теми, которые окружают образы гигантских ирисов и пионов Джорджии О’Кифф и представление о «женской образности», — спекуляции, и ныне имеющие сомнительную ценность, не говоря уже о ситуации девятнадцатого столетия с его дофрейдовской невинностью.
Хотя сюжет «Веяльщиц» во многом остается неясным, ощущение преобладающей энергии, внушаемое центральной фигурой девушки с ситом, более чем определенно. По сравнению с нею изображенная в похожей позе и тоже со спины работница в «Пряхах» Веласкеса (1657) — фигура, которой, вполне возможно, вдохновлялся Курбе, — выглядит прямо-таки апатичной, а центральная фигура в близком по времени создания «Сборе рапса» (1860) Бретона представляет собой прелестную и безжизненную кариатиду, которая держит сито в руках с таким видом, будто это не рабочий инструмент, а своего рода атрибут[703]. Собственно, нечто близкое той уверенной физической экспансивности, которая присуща веяльщице Курбе, мы находим лишь в мужских фигурах — например, в изумительной по своей мощи фигуре кузнеца, изображенного со спины, в «Кузнице Вулкана» (1577) Тинторетто. Это, разумеется, не означает прямого влияния, а лишь указывает на то, что в ряду изображений работающих женщин, созданных в XIX веке, трудно найти позу вроде той, которую избрал Курбе.
127 Кете Кольвиц. Прорыв. Из цикла «Крестьянская война». 1903. Бумага, офорт, акватинта. 49,2 × 57,5 см