Изобретение Вальса полностью

Она читает с ясным лицом, но как бы удалилась в своем кресле, так что голос ее перестает быть слышен, хотя губы движутся и рука переворачивает страницы. Вокруг нее слушатели, тоже порвавшие всякую связь с авансценой, сидят в застывших полусонных позах: Ревшин застыл с бутылкой шампанского между колен. Писатель прикрыл глаза рукой. Собственно, следовало бы, чтобы спустилась прозрачная ткань или средний занавес, на котором вся их группировка была бы нарисована с точным повторением поз.

Трощейкин и Любовь быстро выходят вперед на авансцену.

Любовь. Алеша, я не могу больше.

Трощейкин. И я не могу…

Любовь. Наш самый страшный день…

Трощейкин….Наш последний день…

Любовь….Обратился в фантастический фарс. От этих крашеных призраков нельзя ждать ни спасения, ни сочувствия.

Трощейкин. Нам нужно бежать…

Любовь. Да, да, да!

Трощейкин….Бежать, – а почему-то медлим под пальмами сонной Вампуки. Я чувствую, что надвигается…

Любовь. Опасность. Но какая? О, если б ты мог понять!

Трощейкин….Опасность столь же реальная, как наши руки, плечи, щеки. Люба, мы совершенно одни.

Любовь. Да, одни. Но это два одиночества, и оба совсем круглы. Пойми меня!

Трощейкин. Одни на этой узкой освещенной сцене. Сзади – театральная ветошь всей нашей жизни, замерзшие маски второстепенной комедии, а спереди – темная глубина и глаза, глаза, глаза, глядящие на нас, ждущие нашей гибели.

Любовь. Ответь быстро: ты знаешь, что я тебе неверна?

Трощейкин. Знаю. Но ты меня никогда не покинешь.

Любовь. Ах, мне так жаль иногда, так жаль. Ведь не всегда так было.

Трощейкин. Держись, Люба!

Любовь. Наш маленький сын сегодня разбил мячом зеркало. Алеша, держи меня ты. Не отпускай.

Трощейкин. Плохо вижу… Все опять начинает мутнеть. Перестаю тебя чувствовать. Ты снова сливаешься с жизнью. Мы опять опускаемся. Люба, все кончено!

Любовь. Онегин, я тогда моложе, я лучше… Да, я тоже ослабела. Не помню… А хорошо было на этой мгновенной высоте.

Трощейкин. Бредни. Выдумки. Если сегодня мне не достанут денег, я ночи не переживу.

Любовь. Смотри, как странно: Марфа крадется к нам из двери. Смотри, какое у нее страшное лицо. Нет, ты посмотри! Она ползет с каким-то страшным известием. Она едва может двигаться…

Трощейкин(к Марфе). Он? Говорите же: он пришел?

Любовь(хлопает в ладоши и смеется). Она кивает! Алешенька, она кивает!

Входит Щель: сутулый, в темных очках.

Щель. Простите… Меня зовут Иван Иванович Щель. Ваша полоумная прислужница не хотела меня впускать. Вы меня не знаете, – но вы, может быть, знаете, что у меня есть оружейная лавка против Собора.

Трощейкин. Я вас слушаю.

Щель. Я почел своей обязанностью явиться к вам. Мне надо сделать вам некое предупреждение.

Трощейкин. Приблизьтесь, приблизьтесь. Цып-цып-цып.

Щель. Но вы не одни… Это собрание…

Трощейкин. Не обращайте внимания… Это так – мираж, фигуранты, ничто. Наконец, я сам это намалевал. Скверная картина – но безвредная.

Щель. Не обманывайте меня. Вон тому господину я продал в прошлом году охотничье ружье.

Любовь. Это вам кажется. Поверьте нам! Мы знаем лучше. Мой муж написал это в очень натуральных красках. Мы одни. Можете говорить свободно.

Щель. В таком случае позвольте вам сообщить… Только что узнав, кто вернулся, я с тревогой припомнил, что нынче в полдень у меня купили пистолет системы «браунинг».

Средний занавес поднимается, голос чтицы громко заканчивает: «…и тогда лебедь воскрес». Ревшин откупоривает шампанское. Впрочем, шум оживления сразу пресекается.

Трощейкин. Барбашин купил?

Щель. Нет, – покупатель был господин Аршинский. Но я вижу, вы понимаете, кому предназначалось оружье.

Занавес