Если помириться не выйдет, так хоть напьюсь. Тоже результат.
– Иза, ты меня удивляешь.
Ура! Он все-таки разговаривает!
– Чем?
– Всем. – Кайя поставил бокал на пол – эй, а допить? – и обнял меня. – Я думал, ты меня видеть не хочешь…
Хочу. Видеть. Слышать. Обонять. Трогать тоже.
– …а ты пришла. Сюда.
– Нельзя?
– Скорее не принято.
– Мне уйти?
Вот только пусть попробует ответить утвердительно.
– Нет. – Кайя держит крепко. И наша светлость не станет рваться на свободу. – Я опять не справился.
Внеочередной приступ самокритики?
– Ты хотел как лучше. Я это понимаю, просто… – Надеюсь, трещина не станет шире. – Не делай так больше, ладно? Мне неуютно было там одной. То есть не одной, а без тебя.
Кайя кивает.
– Но потом ничего даже. И мне не следовало так с тобой разговаривать. – Теперь и выдохнуть можно. Я сказала все, что хотела сказать.
– Тебе следовало запустить в меня чем-нибудь тяжелым.
Всенепременно учту пожелание и в следующий раз схвачусь за сковородку… хотя нет, сковородок в лагере не было, зато имелись котлы. Тяжелые. Подходящие для метания.
Главное, не промахнуться.
– Иза, я не собирался тебя там бросать. Но в последний момент представил, насколько опасно будет на выезде. Слишком большое пространство. Слишком много людей. Факторов. Я бы не смог контролировать все. И решил, что безопасность важнее всего остального. Я тебя оставил, и все это видели. И теперь думают, что я утратил к тебе интерес.
То есть ссора у нас не семейная, а внутриполитическая, меняющая расклад сил? То-то леди Лоу осмелела. Может, их с Гийомом поженить? Пусть кусают друг друга, и сами при деле, и окружающие в безопасности. Хотя… вдруг язык общий найдут?
– Но ты не утратил?
– Одержимость – это навсегда. – Кайя провел пальцем по шее, вычерчивая линию от уха до ключицы.
– Тогда все хорошо.
– Боюсь… не очень. Тебе придется сложно.
Как будто до того мне было просто. Главное, что трещина срослась, а остальное – ерунда. Справлюсь. Как-нибудь. Потому что иных вариантов у нашей светлости нет. Глобально. А вот локально один имеется. И я, прижимаясь к мужу, интересуюсь:
– Мы так и будем сидеть?
– Сидеть… – соглашается Кайя, касаясь губами уха. – Лежать… еще не решил.
Принятие решения несколько затягивается. Но наша светлость не против.
Тисса не находила себе места. Она то садилась, то вскакивала, желая немедленно бежать прочь, то вновь падала в изнеможении на низкую софу, терзая себя упреками.
Нельзя…
Непристойно…
И нечестно… но как же сердце стучит, прямо просится из груди. А виной всему записка. Как ни странно, передала ее леди Льялл. И если она, строгая, дрогнула перед этим человеком, то неужели Тисса устоит?
Никто и никогда не умолял Тиссу.
Она перечитывала раз за разом, говоря себе, что непременно разорвет бумагу в клочья. Или в камин отправит. Или спрячет на груди, чтобы жар этих слов согревал ее в грядущей нелегкой жизни.
Тисса глядела. Во все глаза. На собственное отражение, пытаясь отыскать то самое, что в ней изменилось. Если и тан, и тот, чье имя она не смела произносить даже в мыслях, вдруг обратили на Тиссу внимание. Конечно, с таном все ясно – у него и выбора особого нет, но вот Гийом…
Сказала про себя, но рот закрыла обеими руками.
Обыкновенная. И глаза, и губы, и вообще вся целиком обыкновенная. Нос вот большой. И шея совсем не лебяжья. Томная поволока отсутствует, а румянца с избытком. Тисса красна, как перезрелая вишня.
Или дело в том, что мама была права: стоило Тиссе начать вести себя как леди, и ее заметили.
Леди Льялл не будет против, если Тисса ненадолго отлучится… она сама сказала… она изменилась сегодня, подобрев, что ли… и надо лишь решиться.
Но Тисса робела.
– Ты о чем думаешь? – Долэг сама расчесала волосы и заплела в косу. Она была маленькой, но серьезной, ответственной, не то что Тисса.
– Ни о чем.
– Не бывает, чтобы думать ни о чем.
– Я… я скоро замуж выйду.
Через год. Или через два. Когда привыкнет к тану, как будто Тисса – звереныш, что нуждается в приручении. Хотя нет, скорее уж кобыла, которую передают из рук в руки. И это нормально. Все так делают, но… почему-то очень обидно.
– За Урфина. Я знаю.
– Откуда?
– Он сказал.
Тисса открыла рот. И закрыла. Тан разговаривал с Долэг, но не удосужился поставить в известность Тиссу? Конечно, зачем с ней считаться?
– Он смешной. – Долэг легла в кровать. – Сказал, что мы будем жить у моря. Ты, я и он тоже. Что у меня будет своя комната. Или две. Или сколько захочу.
О да, у него же есть деньги.
Совести вот нет, но разве это недостаток?
– А леди Льялл обозвала его сукиным сыном, – пробормотала Долэг, зевнув в подушку. – Кто такой сукин сын?
– Нехороший человек.
Из-за которого все думают, что Тисса – легкомысленное существо и сама дала повод…
– Неправда, Урфин хороший. Только у него плечо болит.
Будь воля Тиссы, у него болело бы не только плечо.
