Ветрянкой я в детстве болела. И было не столько плохо, сколько тоскливо. Одна радость – зеленкой разрисоваться и представить себя леопардом. А тут я не леопард – помесь жабы с человеком. Целуй или нет, но в принцессу превращусь вряд ли. Кайя от поцелуев воздерживался, и тут я его всецело понимала.
Длится это… не знаю. Долго. Наверное.
Я сплю. И не сплю. Часто не могу понять, сплю ли я. И тогда пугаюсь: температура сводит с ума и, быть может, уже свела.
– Все хорошо, Иза. Я здесь.
Кайя всегда здесь. И, наверное, ему можно поставить памятник как самому заботливому мужу… хотя еще не мужу. И возможно – никогда не мужу. Это печалит. Чтобы отвлечься, я разговариваю. Так легче, потому что речь требует усилий, а усилия успокаивают боль. Разговоры в основном дурацкие.
– А я тоже стану ударопрочной?
– Станешь. – Кайя перешел на «ты», и это мне нравится.
– И подковы гнуть смогу?
– Не думаю, что умение гнуть подковы так уж необходимо леди.
– Хорошо. – Я готова была оставить подковы ему. – Тогда хотя бы булавки?
– Булавки, думаю, сможешь. Нет, Иза, нельзя…
Тысячное «нельзя», произнесенное все тем же ровным, спокойным тоном. Он не сердится, он понимает, что я прекрасно осознаю запрет, но не имею сил справиться с зудом.
– Отвернись.
– Зачем?
– Я голая. Ты не должен на меня смотреть.
Кайя хмыкает. В его голосе множество оттенков. Почему-то со зрением плохо, и я больше слышу, чем вижу, но в этом есть свои преимущества. Например, оттенки.
Нынешний – горький шоколад. Тот самый, с какао-крупкой царапающих звуков.
– Смотреть на тебя – мое неотъемлемое право и привилегия.
Привилегия – это хорошо. Но не в нынешнем же виде. Я собираюсь ответить, но не успеваю. Лечу-лечу… падаю в горячий песок…
Мы строим замок в четыре руки. Выше, чтобы до самого неба. Со стеной, в которую прячем ивовые прутья, с нарядными башнями – Настька таскает из реки воду в синем ведерке. Мокрые башни легче строить.
– Жарко, – жалуюсь я. И Настька кивает. Солнце здесь яркое. – Скоро я совсем приду.
– Зачем?
– Замок строить.
– А свадьба?
На коленки налип песок. И на руки тоже, на шею, всюду только песок… я пытаюсь стряхнуть, но руки становятся тяжелыми.
И Настька говорит чужим голосом – сладкое какао на молоке:
– Нельзя.
– Отпусти.
Это не Настька, и мне жаль, что нас прервали. Я ведь до сих пор не извинилась, а ведь должна была. Я трусиха. И теперь умру.
– Нет, Иза, не умрешь.
Когда совсем плохо, Кайя носит меня по комнате. Плохо почти всегда, а комната такая маленькая. Из нее нельзя выходить. Как тюрьма, только хуже. Мне хочется увидеть море.
– Похоронишь меня на берегу?
– Нет.
– Почему?
– Потому что ты не умрешь.
Голос больше не шоколад, скорее, крепкий арабский кофе. Но мы же оба знаем, что шансов у меня почти нет. Я взрослая и родилась в мире, где не слышали про мурану. У меня нет того иммунитета, который защищает местных жителей. И нет другого, свойственного Кайя.
Жаль, что вся сказка так быстро подошла к концу. Я почти втянулась.
– На берегу. – В конце концов, хотя бы могилу я имею право выбрать? – Там, где мы встретили паладина. Урфин знает. И еще цветы… я не люблю лилии. Не высаживай их.
– Иза, ты говоришь глупости.
Сердится. Он начинает рычать, когда сердится, только сам не слышит. Рык рождается в груди, заглушая звук сердца. Но меня не пугает.
Как Кайя в принципе можно бояться?
– А вот розы – люблю. Но там они вряд ли приживутся. Почва каменистая. Хотя… – Меня осенила идея, показавшаяся гениальной. – А если розы поставить в горшках? В замке ведь найдутся большие горшки? Да! Белый куст и красный. Потом они разрастутся и потянутся друг к другу. По-моему, это очень красиво – розы над обрывом.
Я задумалась, представив собственную могилу. Надо будет еще и статую попросить. Ангелов здесь нет, с меня что-то внятное ваять уже поздно. Но вот милую девушку, которая словно бы смотрит вдаль… и лавочку. Кто-нибудь станет меня навещать и предаваться томительным размышлениям под сенью моих розовых кустов. Главное, чтобы розы не обрывали.
– Изольда, – вкрадчиво произнес Кайя, и нынешний тон – жареный миндаль и шоколад белый, который я недолюбливаю за его непохожесть на шоколад, – мне очень не понравился, – я тебя похороню в семейном склепе.
– Там нет моря?
– Признаться, когда его строили, то не учли, что море может понадобиться.
Они не учли, а мне теперь страдать. И вообще, склеп – это что-то мрачное, сырое. С мертвецами. Ну конечно, я тоже не слишком живой буду, но все равно… не хочу склеп!
– Если тебя это утешит, то похороны будут пышными.
Воображение представило меня, возлежащую среди роз – пусть гроб наполнят ими – в белом подвенечном платье… ах да, его еще не сшили. Но ведь сошьют! Во исполнение последней воли нашей светлости… подданные рыдают, вспоминая меня добрыми словами.
Разум внес небольшую поправку – рыдания исчезли. Добрые слова тоже.
– Ты будешь очень красива в том золотом платье…
– Ты не посмеешь!
