– Ну… не совсем, – признался Кайя. – Я для дяди делал. А он отказывается переезжать. Говорит, что внизу ему удобнее.
Еще более внизу, чем сейчас? Бездонный какой-то замок.
– А что там?
– Камеры.
– То есть Магнус живет…
– Там, где хочет жить. У него на это свои причины. Иза, дядя – сложный человек, но он к тебе привязался…
А стены мягкие. Под тканью – сизого оттенка бархат – прощупывается слой не то войлока, не то шерсти. Кайя действительно старался сделать эти комнаты подходящими для жизни. И порядок здесь поддерживали вряд ли в ожидании того момента, когда можно будет нашу светлость от белого света укрыть.
– …и я прошу, будь к нему терпимей.
– Буду, – соглашаюсь я легко. – Он замечательный. Ну, я так думаю. А что?
– Ничего. Не стой на полу, замерзнешь.
Ага, с учетом, что пол здесь весьма условен. Ковры, ковры и сверху – полуметровый слой мехов. Ходить сложновато, зато падать мягко. Актуальное преимущество.
– Сядь. – Кайя силой усаживает меня в кресло, а кресло подвигает к камину. – Иза, он – дознаватель. И ему порой приходится делать неприятные вещи. Некоторые… да почти все думают, что он получает удовольствие, их делая.
Мой разум отказывается усваивать такую неконкретную информацию. На то, о чем думают все, мне глубоко плевать. Магнус – хороший человек.
Так я и сказала, слабо отбиваясь от пухового платка. Мне и без него жарко!
– Даже при условии, что дознание порой связано с пытками? – Кайя усаживается между мной и камином. И огонь, потянувшийся было к волосам, отшатывается.
Мне кажется или меня на прочность испытывают? Подземелья, камеры, пытки. Логично. И с местным законодательством, полагаю, увязывается. Но Магнуса мне жаль.
– Ему, наверное, тяжело. – Я дотягиваюсь, чтобы убрать рыжие пряди с глаз Кайя. Мешают же. Ну, мне во всяком случае.
– Да. Он уже не молод. А иногда сила нужна. Там, конечно, палач есть, но…
– Кайя, я о другом. Ему тяжело быть злодеем. Понимаешь?
Магнус не похож на садиста, и вряд ли работает он из любви к искусству, скорее уж потому, что и эту работу кто-то должен делать. Да, при мысли о пытках меня переворачивает. Но Магнус – это Магнус.
Кайя смыкает руки на затылке и подается назад. Вот бухнется в камин и решеточку погнет, не говоря уже о самом камине. Да и за него самого при всей ударопрочности несколько волнуюсь.
– Я рад, если ты и вправду так думаешь.
Сомневаться в моей искренности? Обидно, честное слово.
– Он делает то, что должен был бы делать я. И то, что мне рано или поздно придется делать.
Чистосердечное признание, от которого мне полагается в обморок упасть? Не дождется! Я, наверное, чудовище, если меня беспокоит не тот факт, что Кайя кого-то там пытать собирается, а тот, что и ему от этого будет плохо. Найти бы еще слова, чтобы внятно объяснить это самому Кайя.
– Я понял, – тихо говорит он. – Спасибо.
Пожалуйста.
Мы сидим, разглядывая друг друга. И огонь, обнаглев, тянет рыжие лапы к моему мужу. Он касается кожи и с кожи соскальзывает, не оставляя следов.
– И я так смогу?
– Боюсь, нет. Если что-то проявляется, ну, кроме этого, – Кайя провел по щеке, точно желая стереть черные узоры, – то сразу.
То есть я зря страдала?
Нет, что с Настькой и с собой помирилась – это хорошо. И выяснила, до чего чудесный человек мой супруг. Но суперсилу тоже хочу!
– Сердце мое, – Кайя смеется, и эта комната слишком тесна для его голоса, – ты и так лучше, чем я того заслуживаю.
Безбожный подхалим… или божественный?
Красотка Мэл красоту свою растратила давным-давно – подвыпивший клиент схватился за нож и располосовал лицо: якобы Мэл вздумалось его обокрасть. А она ж не дура, она видит, с кем игры играть можно, а с кем – лучше бы поостеречься.
Остеречься не вышло.
Раны затянулись, навсегда изуродовав милое прежде личико рубцами. И Мэл, поняв, что не выйдет вернуться к прежней жизни, скурвилась.
Нет, она своих не сдавала… и да если разобраться, где свои?
Кот, сука этакая, вышвырнул Мэл, когда понял, что работать она не может. Подруженьки бывшие скоренько место поделили, и, прав шептун, с такими «своими» чужих не надо. А за работу ее платят, и неплохо. Стой на улице. Смотри. Слушай. Улыбайся людям, да шути… веселых все любят.
Внимательна будь.
Мэл ведь не дура. Старый лэрд – а Мэл была уверена, что работает именно на него, – умных ценил. Полугода не прошло, как Мэл стали платить вдвое… потом – втрое. После того ж случая, когда Мэл сдала залетных угребков, которым вздумалось гильдейных потрясти да по-мокрому, ей и вовсе серебра отсыпали как особо ценному агенту. И тамгу выдали, по которой стражник, солдат или иной, на службе пребывающий, обязан был исполнить любое указание Мэл. Ее прям и подмывало подойти к Толстяку Джи, который только и знал, что Мэл шпынять, да и сунуть тамгу в нос. Пусть бы поплясал по ее указанию. Останавливало то, что с лэрдовской тамгой не шутят. И Джи сплясать спляшет, а потом пустит шепоток, что Мэл скурвилась. Тут-то тамга не в помощь…
Конечно, чужаки сами виноваты – в дома полезли, пытать людишек стали, детей положили, а лэрды такого крепко не любят, – но и Мэл стукачество не спустят.
