– У нас ЧП, – виновато выговорил Волков, опуская глаза. – Из наших секторов, моего и Ильи, пропали три человека. Ольга Фомина, семнадцать лет. Ушла ночью под запись в туалет и не вернулась к утру. Через полчаса прибежал Оганян, доложил, что у него та же история. Пятнадцатилетняя Кристина Седова повела в туалет свою пятилетнюю сестру. Обе не вернулись. Я ума не приложу, что стряслось. Детям пока не говорили, они и так в панике.
Марина чувствовала, как в голосе Вани проскальзывают истеричные нотки.
– Спокойно. Отставить панику. Всему нашлось резонное объяснение. Семеро детей пропали, когда выключился свет. Их всех обнаружила Люба на нижнем ярусе. Не знаю, что им там понадобилось, но они не удержались на ступеньках и упали вниз. Травмы оказались несовместимыми с жизнью. Илья, твою дочку на руках держала Света Васильева, люк был не закрыт, и девочки оступились и упали. Обе погибли. Наша агротехник так перепугалась, когда нашла их, что у нее случился инфаркт. Она мертва. Вызовите ко мне Василия. Тела я закопала вчера ночью, выкапывать не дам, не хочу травмировать вашу психику. Мне жаль, что так вышло.
Ее голос прозвучал сухо и властно, как и должно было быть. Казалось, ночная истерика прошла без следа, и перед жителями бункера стояла их истинная руководительница, бесстрастная, жесткая, несмотря ни на что.
– Нет! – вскрикнул Илья. – Этого не может быть! Моя девочка… Каждый житель бункера знает, где находятся люки!
– Началась паника. Света старалась укрыть малышку от толпы и не рассчитала. Мальчишки просто пошли исследовать нижний этаж, знаешь же, что в тринадцать лет да в темноте попа просит приключений. Коля и Никита взяли с собой Егора, повели его вниз и упали с лестницы, не рассчитав расстояние между ступенями. Лида просто заблудилась, она же была совсем маленькой, могла ошибиться с направлением, тем более дверь туалета и душевых всего в паре метров от спуска. Обычно над люком постоянно горит лампа, на ночь его закрывают, а тут до него не стало дела. В кромешной тьме даже я не скажу тебе так сразу, где именно этот черный провал. Это, конечно, великая беда, но не ЧП, а вполне штатная ситуация, – холодно ответила Марина.
– Штатная?! – взревел парень. – У меня дочь погибла!
– Успокойся. Паникеры в бункере не нужны, сам знаешь. Вернитесь в свои сектора. Я не давала команды отмены военного положения. Перемещения запретить. В туалет сопровождать. Выставить дежурных и ответственных за каждый сектор, – твердо приказала женщина.
– Сволочь ты, Марина! Здесь люди умирают, а ты заладила – порядок, сектора! – прошипел Оганян.
Алексеева без замаха влепила ему звонкую пощечину.
– Молчать и соблюдать субординацию! – рявкнула она. – Ты даже представить себе не можешь, сколько еще народу может погибнуть, если сейчас начнется паника.
Илья с горечью посмотрел Марине в глаза.
– Есть выполнять, – коротко ответил он и пошел прочь.
– Зря ты с ним так, – тихо сказал Волков, когда юноша отошел.
– Я знаю, Вань. Я сама не нахожу себе места, и мне до слез жалко погибших детей. Но если сейчас хоть кто-нибудь ослушается моего приказа, в убежище начнется анархия и произвол. Ты видишь, население на грани новой катастрофы. Встали генераторы, не горит свет. Не работают фильтры, потому что нет тока. Ситуация у нас страшная, но мы непременно выберемся, – устало пообещала Алексеева.
Ваня наклонил голову и пожал плечами. Видно, и он сомневался, что все еще может наладиться.
Марина вошла в свой кабинет и села у стола, задумавшись.
Положение действительно становилось критическим. Стены бункера, призванные защищать от угрозы извне, от радиации и мутантов, вдруг стали тюрьмой, где рано или поздно выживут только страшные твари. Некуда было бежать. И на поверхности, и внутри убежища царила опасность и первобытный ужас, лишающий способности мыслить. Начальница бункера тщетно искала выход. Его не было. Рассказать правду, выдать по два рожка патронов каждому из старших и заставить перестрелять всю молодежь? А был ли в этом резон? После – оставалось только приставить дуло к виску. Да и ни один из ее товарищей никогда не сможет выстрелить в ребенка, которого растил с младенчества. Все они были детьми бункера, родными, любимыми. Если брать в расчет только такой исход, жизнь теряла смысл.
Открыть гермодверь и выставить всех жителей убежища на поверхность, где они моментально мутируют в кровожадных тварей, разбредутся по окрестным домам и станут новым видом в чреде непрекращающегося эволюционного кошмара? Это выход, да, но становилось ли от этого осознания легче? Едва ли.
Так или иначе – смерть. Для нее и для старшего поколения, для верных боевых товарищей, которым удалось спастись в день катастрофы. Но спастись ли? Нет, пожалуй, за двадцать лет жители убежища лишь придумали себе страшный конец…
Пустить ситуацию на самотек? Пусть все будет, как будет? В ужасе забившись в свои углы, ожидать, кто будет следующим? Врать в глаза, убеждая, что все будет хорошо?
