— Но я не видел вашей продукции, ни в Москве, ни в Петербурге.
— Наши камни продаются в Амстердаме. Ежегодно мы отправляем в Голландию ограненных уральских самоцветов на сумму около ста пятидесяти тысяч рублей. Сделка проходит через Петербургское отделение сохранной казны. К сожалению, наши мощности еще слишком малы, и мы в состоянии обработать не более 20 % того, что добываем. Сейчас наши склады забиты сырьем, но в следующем году мы планируем построить фабрику и вот тогда разгребем все завалы.
— Школа будет готовить огранщиков для фабрики?
— Не только огранщиков, но и художников, ювелиров, литейщиков. Мы хотим наладить выпуск недорогих украшений из уральских самоцветов, что-то вроде ваших парюр «Виктория» и «Изабелла». Трехлетний опыт сотрудничества с Голландией показывает, что эта идея вполне перспективна.
— Вы собираетесь сотрудничать с ювелирами Москвы и Петербурга?
— Думаю, мы откроем свой магазин, так будет проще и дешевле для покупателей.
— Прекрасная идея, Густав Францевич, но где вы возьмете столько алмазной пыли для работы?
— Мы не занимаемся огранкой алмазов, поэтому нам достаточно наждака, который добывается на руднике № 2. После измельчения, промывки и отделения примесей железа с помощью магнита, остается практически чистый корунд, пригодный для обработки всех камней, кроме алмаза.
— То-то я смотрю, у вас какие-то странные круги для огранки камней.
— Бронза с большим количеством корунда. У нас своя мастерская по изготовлению шлифовальных кругов, отрезных дисков, полировочных паст и порошков, так что проблем с инструментом у нас нет.
Экскурсия продлилась до одиннадцати часов, после чего Файн и Штейнберг вернулись в кабинет директора.
— Каков срок обучения?
— Четыре года. В прошлом году был первый выпуск, сорок восемь человек.
— И куда вы дели такое количество огранщиков?
— Из них огранщиков было только десять человек, и все они работают сейчас в школе на постоянной основе. Двое поступили в Императорскую академию художеств, четверо в Горное училище, остальные устроились в Екатеринбурге: управляющие, бухгалтера, торговые агенты.
— Как могли дети простых крестьян поступить в эти учебные заведения?
— Вы сомневаетесь, что среди крестьян могут быть талантливые люди?
— Я не об этом, Густав Францевич! — В запале воскликнул Штейнберг. — Для учебы в Петербурге нужны деньги!
— За все платит школа, Генрих Карлович. У нас свое представительство в столице, вот оно и занимаются поступлением, проживанием, питанием, короче всеми бытовыми вопросами наших студентов, от которых требуется только прилежная учеба и безупречное поведение.
В коридоре раздался звон колокольчика.
— Разрешите пригласить вас на обед в нашу столовую. — Директор встал и направился к двери.
— Мне как-то неловко… — Стушевался Штейнберг.
— Неловко объедать детей? — Улыбнулся Файн, кладя руку на плечо Генриху. — У нас никто никого не объедает, хватит на всех, изысков не обещаю, но сыты будите. Мы придерживаемся правила: еда должна быть простой и вкусной. У нас в школе питаются не только дети, но и весь персонал, включая меня, а это лучшая гарантия того, что повара не будут халтурить.
Столовая, как и все помещения в школе была большой и светлой. Штейнберг очередной раз обратил внимание на безупречную чистоту и образцовый порядок. Как оказалось, для персонала школы был выделен отдельный кабинет, где они с Файном и разместились за небольшим столиком, рассчитанным на две персоны. Здесь же обедали и другие работники школы, среди которых Штейнберг заметил Германа Шторха. На обед подали наваристые щи с бараниной, мясные котлеты с тушеной капустой и компот из сушеных лесных ягод с пирогом.
— У вас всегда так кормят? — Спросил Штейнберг, когда они вернулись в кабинет.
— Сложный вопрос, Генрих Карлович, поскольку напрямую связан с постами. Во избежание недоразумений и ошибок, мы согласовываем меню с настоятелем Екатерининского храма. В постные дни, чтобы пища оставалась сытной, заменяем мясо рыбой или грибами.
— Здесь много старообрядцев, они не создают проблем?
— Как раз с ними все обстоит наилучшим образом — образцовые работники, да и разногласий по постам у них с православной церковью нет. Религия, Генрих Карлович, очень сложная и щепетильная тема, которую лишний раз лучше не затрагивать. Это не математика, где все ясно и понятно, где свою правоту можно доказать.
— Поэтому король Пруссии Фридрих-Вильгельм I запретил у себя в стране теологические диспуты.
— И правильно сделал! Многие подобные споры заканчивались взаимными оскорблениями, а частенько и драками, поскольку у противников иссякали словесные аргументы. Это пагубно влияет на слушателей, которые видят, что никаких реальных доказательств нет ни у одной из сторон. Невольно возникает естественный вопрос: как можно верить в то, что нельзя доказать? В результате, вместо укрепления веры, в сознание людей закрадываются сомнения. Раскол — это национальная трагедия России.
Таким образом, собеседники проговорили до начала специальных занятий.
