— Там точно золото? — с сомнением спросил Летар, наблюдая, с какой похотью жирдяй говорит о содержимом мешка. То ли его заводят деньги, то ли он уже кого-то представил. Последнее было бы неудивительно, ведь он уже две недели… в маске.
— Проверь, если хочешь, — сказал Регато, и с тяжёлым стуком мешочек ударился о поверхность стола.
Летар остался в своей роли, подошёл поближе и быстро пересчитал содержимое. Будто бы удовлетворившись зрелищем кишащих в недрах мешка золотых монет, он вернул своё внимание к Регато. Почти бессознательно он вошёл в состояние «лекарь — захворавшему» и перешёл на ты:
— Снимай маску и выкладывай, откуда шрамы, — приказал он Регато. — До моих ушей подробности истории не дошли.
— И не дойдут, — набычился Регато, обнажая бесформенную красную плоть в чёрных наростах. Даже привычный к отвратительным ранам Летар скривился при виде того, каким чудовищем оказался его пациент. Неудивительно, что Нэйприс задумалась о правильности своего поступка. И это Летар ещё не застал уродца до визита предыдущего целителя, когда у Регато на месте глаз должны были быть две заплывшие зелёным гноем щели под чёрными веками.
— Серное масло, — констатировал Летар с таким видом, будто только что определил причину всех бед. — Скверно, скверно. Знаешь, что общего у серного масла, прилетевшего тебе в лицо, и сезонной аллергии, Регато? И то, и то имеет свойство повторяться.
— Ты будешь меня сегодня лечить или нет?
— Сядь, — отрезал Летар. — Я хочу понять, стоит ли это моей энергии. Вдруг тебе завтра снова прилетит.
— Конечно, сука, стоит! — Регато ударил по столу и грохнулся в своё необъятное кресло. — Чего ты добиваешься? Думаешь с ценой прогадал, и я тебе накину ещё? Чёрта с два, я имел дело с магами и знаю, что тебе эту твою энергию восстанавливать от силы пару дней. Так что исцеляй меня без болтовни, а иначе живым отсюда не уйдёшь.
— Я хочу понять, — Летар начал своё движение вокруг стола Регато, переплетая пальцы в бессмысленных жестах. Голос его стал тише и с каждым дальнейшим словом, изуродованное лицо слушателя складывалось во всё более зловещую гримасу. — Неужели ты хочешь, чтобы всё повторилось? Чтобы какая-нибудь девица решила дать отпор и плеснула тебе в лицо кислотой? Хочешь снова верещать и рыдать от боли, чувствуя, как ручьи слёз оставляют за собой русла прожжённого мяса? Слепо водить руками по воздуху, надеясь, что твой тупой телохранитель окажется достаточно лояльным и не воспользуется моментом? Хочешь смотреть на угольные коросты поперёк гноящихся лоскутов на твоём черепе? Конечно же не хочешь, верно?
Летар оказался вплотную к креслу и выдержал краткую паузу, проверяя, отреагирует ли Регато, захочет ли открыть рот и позвать на помощь. Тишина.
— Чудно, — вкрадчиво шепнул Летар. — Тогда, дорогой друг, для начала ты уяснишь, что я тебе не собака. Если мне что-то не понравится, я не стану расплёскивать масло, как та девица, я тебя его пить заставлю. А теперь второе! — скакнувший тон сразу же просел до шёпота: — и самое важное. Мне уже кое-что не понравилось.
Один короткий жест, и энергия в руке Летара сформировалась в импровизированное оружие. Заточенная пластина льда прорезала дорогой камзол Регато, скользнула между рёбер и с характерным щелчком проткнула лёгкое. Обратно она вырвалась раньше, чем Регато осознал случившееся. Он открыл рот и закричал что было мочи, но наружу почему-то вырывалось что-то неправильное. Глотка надрывалась, но звук получался, будто Регато чуть повышенным тоном говорил «а». Онемевшие жирные ноги попытались вытолкнуть хозяина вверх из глубокого кресла, но руки Летара уже легли на плечи Регато и с силой надавили, вынудив остаться на месте.
— …но у меня хорошие новости, — эмоциональное сито в горле Летара не позволило густой насмешке просочиться наружу, оставив тон нейтральным. — У тебя есть шанс исправить впечатление о себе. Сейчас ты возьмёшь перо в свою дрожащую руку и напишешь искреннее признание в нескольких своих самых страшных грехах.
У Регато просто не было выбора. Голос пропал, ноги не слушались, прикосновение острого кончика льдины, сменившего своё положение и нацеленного теперь в точку между ключицей и шеей, студило кровь в жилах. Он судорожно сглотнул, взял пергамент и начал писать. Буквы выходили неровными, слова рваными, текст сбивчивым, капли чернил оставались где ни попадя, но он упорно писал всё, что мог упомнить, чтобы выторговать свою жизнь. О закопанных в землю заживо детях, о забитых насмерть дубинками девушках, о том, как именно эти деяния принесли ему выгоду или радость; он писал о таком, что даже убийца с многолетним опытом испытывал искреннее отвращение. Исписав почти весь лист, Регато почувствовал, как сжимающая перо рука перестаёт слушаться и норовит опрокинуть чернильницу, однако молчание палача требует продолжения, а добивающий удар всё ещё холодит шею своей вероятностью. В панике, Регато принялся корябать огромными буквами первое, что пришло в голову.
Голос над плечом надломился и прозвучал с изрядной долей забавы:
