Только тогда он того стоил. Он ведь был невероятно красив. Теперь о его красоте остались лишь болезненные воспоминания. Человеческая жестокость, пыточные инструменты и ножи уничтожили то, к чему следовало относиться как к святыне. Его безупречный облик был осквернен. И он мстил с чрезвычайной жестокостью.
Поразительно, что красивый облик ненадолго возвращался к нему лишь после того, как он длительное время истязал своих врагов. Видимо, во вселенной все полно закономерностей и противовесов, которые человеческий разум не в силах даже рассчитать.
Жаль, но убийства и пытки стали наркотиком для ее возлюбленного. Корделия велела себе не бояться, но это было слишком тяжело. Она чувствовала, что входит в замок Синей Бороды, как одна из его последних жен, и сейчас последует либо ее смерть, либо его от рук разъярившейся толпы. Ее не устраивало ни то, ни другое.
По коже бежали мурашки. Ее пробрал озноб, а вот жемчужные украшения на шее и лбу как будто ожили. Корделия ощущала их, как живых гусениц, ползающих по коже. Она чувствовала себя так, будто уже мертва и ее похолодевшее тело поедают жемчужные черви.
Зная его пристрастия к жемчугу, она надела жемчуга в изобилии. Бусы, браслеты, фероньерки из крупных белых жемчужин – чистых свидетельств нечистой смерти. Почему-то с недавних пор жемчужины всегда напоминали ей о жестоко умерщвленных устрицах. Может, из-за садистских опытов Донатьена.
Пока ночь за окнами башни была спокойна, но скоро ее разорвут крики многочисленных глоток и свет сотен факелов в руках бунтующего народа. Они придут сюда за ним, найдя дорогу в трущобах. Она должна спешить.
Шаг. Еще шаг. Ее шаги гулким эхом отдавались по каменной лестнице, но никакие духи не спешили ее остановить. Наверняка войти сюда можно было всем, а вот выйти нельзя даже трупам. Здесь люди умирали в неописуемых мучениях.
Корделия понимала, что Донатьен разделывается с человеческими созданиями так же безжалостно, как с устрицами. Он всем и каждому стремился причинить больше боли, чем причинили ему самому. И ему казалось, что это невозможно. Между ними давно установилась некая незримая связь. Корделия читала его мысли, как свои. Она знала, что, даже убивая и истязая, самым пострадавшим он все равно продолжает считать себя.
Ему сделали слишком больно. Все, кто по-настоящему сильно страдал, дойдя до некого предела терпимости, становятся непередаваемо озлобленными. Донатьен этот предел давно перешагнул. Он всех считал врагами. До Корделии доходили слухи о том, что некто похищает и жестоко калечит всех, кто был хоть как-то связан с семьями его врагов. Их друзей, слуг, дальних родственников, даже маленьких детей находили в каналах жутко изувеченными и мертвыми либо издыхающими. С вырванными языками, выжженными глазами и ноздрями, расчлененными, выпотрошенными, с целиком содранной кожей. Было видно, что перед смертью их зверски истязали. Во всем этом чувствовалась рука Донатьена.
Только власти были уверены, что убийца орудует не один. Одному убийце просто не под силу сотворить такое, каким бы одержимым он ни был, считали они. Лишь инквизиция, судя по всему, придерживалась другого мнения. Дож предпочитал не вмешиваться. Видимо, он хорошо был знаком с колдовскими методами Донатьена при его жизни и теперь, после его смерти, держался в стороне. Донатьен похвалялся, что успел явиться к нему и как следует припугнуть. Никто не рад видеть у себя в покоях существ, только что выползших из могилы. Его могила была глубокой и безымянной. Корделия чуть не задохнулась, вспомнив, как один раз присела на ней, еще не зная, кто там покоится. Там цвела кроваво-красная роза, будто расцветшая от капли ее крови.
Корделия посмотрела на уколотый палец. Нужно было принести розу с собой как подношение, но вовремя она не догадалась, а теперь уже поздно.
Из верхнего помещения доносились только приглушенные стоны. Видимо, на крики у жертвы уже не хватало сил. Для Корделии это стало облегчением. Она уже слышала истошные вопли его жертв и была не готова снова к такому испытанию. Однако к тому зрелищу, которое ждало ее в зале, она тоже была не готова.
