Может, Роду удалось бы понять бабулю, узнай он, как мешают ей жить:
безвкусная, жалкая, достойная презрения рождественская елка, которую бабуля на сутки неохотно ставит на столик в десять вечера в сочельник;
строгая, похожая на парик, прическа, жесткая, точно корсет, и ненормального хинного цвета;
беспокойство, с которым она в ужасе объявляет, будто опять слышит за стеной крысиную возню;
банки из-под кофе «Чейз-энд-Сэнборн», которые она забивает свиным жиром, что совсем не годится для стряпни;
странные, нелепые, почти жуткие позы, которые она принимает перед зеркалом, надевая
жалкую заплатанную шубу и чёрную шляпу с вуалью, купленную на похороны свекрови;
воспоминания, от которых она мрачнеет, разглядывая каждую картонку под пиво из своей таинственно скопившейся коллекции;
широко раздвинутые ноги, поза, в которой она сидит в раздолбанном кресле Морриса, демонстрируя — может, и ненарочно, — явное пренебрежение к нижнему белью;
пиво, которым она запивает соленые крекеры, соленые крекеры, что обостряют ее жажду пива;
яблочный уксус, которым она добросовестно натирает себе виски, лоб и затылок, тем самым здорово усиливая исходящие от нее довольно экзотические ароматы;
то, как трепещут ее ресницы всякий раз, когда рядом оказывается монахиня или священник, даже протестантский, или человек в темном костюме;
ее снисходительная ахинея насчет дедушкиной работы, ее снисходительное презрение к дедушкиным коллегам, особенно женщинам;
таинственное свойство ее халатов, которые на вид грязно-землистые и выцветшие, даже если новые;
высохшая и потрескавшаяся кожаная сумочка, доверху набитая десятицентовыми монетами, которую она порой тайком берет в руки, тихо мурлыча себе под нос;
ее убежденность, что если женщина не ломовая лошадь, не лицемерка и не гипсовая святая, значит шлюха, потаскуха и размалеванная профурсетка;
то, как густо она краснеет всякий раз, когда об отце Рода говорят, не ругая его и не проклиная;
ее ярость и возмущение, когда она вспоминает кузину Кэйти и подробно описывает справедливые кары и возмездие неблагодарной;
замешательство из-за лицемерной печали, что она изображает по поводу скоропостижной смерти матери лет десять тому назад — женщины, которую дедушка называл плешивой стервой;
выцветшая, цвета сепии фотография жизнерадостной черноволосой девушки лет девятнадцати, про которую бабуля иногда говорит, что это она, и иногда — что это ее старая подруга Агнес Кэфри, теперь сестра Фрэнсис де Сейлз;
пять пар мягких, изящных, великолепно сшитых туфель с пуговицами, которые ни разу не надевались и хранятся в оберточной бумаге в своих коробках;
сундук из кедра — единственный ключ хранится у нее, и в сундук никому не разрешается заглядывать;
ее непомерный ужас перед подвальной кладовкой, да и вообще всем подвалом;
восторг, с которым она встречает новости о смерти известных людей, что при жизни готовы были последнюю рубаху у бедняка украсть;
еле сдерживаемая истерика и последующий упадок сил в те дни, когда мистер Свенсен приходит за квартплатой;
ее вера, что итальянцы и негры — одна раса, и произошли прямо от обезьян;
мнение, вполне ясно высказываемое, пусть и намеками, что порой мертвецы сообщают о своих желаниях посредством чаинок на дне чашки.
Но Род не сможет понять бабулю, ибо ее тайные комплексы глубже явных. Род видит лишь то, что способен видеть.
Может, Роду удалось бы посочувствовать матери, узнай он, как ее ранят:
ее стыд за собственное отвращение к бабулиной рождественской елке, появление которой, как мать упорно думает, несмотря ни на что, говорит о бабулиной доброте душевной;
понимание, что она сама в итоге может выкраситься хной в рыжий, что она сама в итоге может затянуться в безобразный корсет;
крысиная возня и сухой шорох за стеной;
нарастающее с каждым днем желание выбросить из буфета банки из-под кофе «Чейз-энд-Сэнборн» со свиным жиром, от вида которых у нее зудит и щекочет кожу на голове;
тот факт, что ей больше не нравится разглядывать в зеркале свое обнаженное грешное тело;
пронзительные воспоминания о деньках получше, как она полагает, о местах, откуда явилась таинственно скопившаяся бабулина коллекция картонок под пиво;
ее смущение и мучительная неспособность сообщить бабуле, что мать, Род, все на свете видят ее интимные органы, когда бабуля сидит так, как сидит, не надевая то, что не надевает;
виски с лимоном, которое она разрешает мужчинам покупать ей в закусочных, салунах и барах у Пэта, Галахера, Флинна, Фрица, Ленто, Кэрролла и в «Логове Льва», публичная свобода выражений и жестов, которую она им с собой позволяет;
приступы тошноты, что накатывают рядом с бабулей в тесной, душной комнате;
неспособность полностью избавиться от убеждения, что все священники жирные, богатые, ленивые, глупые и прожорливые;
непрошеная картина, что возникает в мозгу, когда она думает о дедушкиной работе: дедушка в окружении полуодетых молодых женщин;
ее омерзение при стирке бабулиных вещей, особенно дырявых непарных чулок и сверхъестественно грязных халатов;
