нестерпимое желание узнать, сколько у бабули долларов в монетах по десять центов, которые та якобы надежно спрятала;
путаное стремление стать либо гипсовой святой в прозрачном халатике, либо размалеванной профурсеткой в монашеском облачении;
неловкость при воспоминании о когда-то теплых отношениях между бывшим мужем и бабулей, которые только дурака заставят задуматься, только дураку покажутся подозрительными, только дурак сочтет, что они были странны;
ночи, когда она плачет, вспоминая мучения кузины Кэйти, чей образ — скелет с косичками, платье велико, — является ей незваным кошмаром;
неустанно подавляемая мечта о скоропостижной бабулиной смерти;
по сей день изредка возникающее подозрение, что ее настоящая мать — Агнес Кэфри, теперь сестра Фрэнсис де Сейлз;
постоянно возрождающаяся уверенность, что пять пар завернутых в бумагу старомодных неношеных туфель принадлежали мисс Кэфри;
злость на себя и бабулю за то, что сама позволила убрать два красивых твидовых костюма в кедровый сундук, а затем согласилась притворяться, будто их кому-то отдали;
вера в то, что в подвале живет маньяк-насильник, который, как утверждает бабуля, имеет на мать виды, потому что мать просто шлюха;
преступная радость, которую она испытывает, время от времени ошибочно встречая бабулино имя в некрологах;
покорность, с которой она принимает непристойно отеческие объятия мистера Свенсена и его мерзкие, пахнущие виски поцелуи в щечку; ее постыдный тайный сексуальный интерес к итальянцам и неграм;
полное и абсолютное доверие к бабулиному гаданию на чаинках;
Но Род не сможет посочувствовать матери, ибо ее тайные раны глубже явных. Род видит лишь то, что способен видеть.
Может, Роду удалось бы простить отца, узнай он, как отца унижают:
ежегодные бабулины нападки относительно голубых елей, которые отец красиво и с любовью наряжал каждое Рождество, пока они с матерью были женаты;
бабулины, дедушкины и, что самое ужасное, материны насмешки над его лысеющей макушкой;
серьезное лицо, с которым он соглашался, что тоже отчетливо слышит крысиную возню за стеной;
яростная, идиотская ссора с матерью из-за того, что глупо хранить свиной жир в банках из-под кофе «Чейз-энд-Сэнборн»;
его неотвратимое отражение в зеркале: исхудавший, чахлый, мутноглазый, трясущийся алкаш;
дедушкино ехидство насчет салунов, закусочных, баров, кафе, гостиниц и забегаловок, откуда явилась таинственно скопившаяся бабулина коллекция картонок под пиво, и куда отца больше не пускают;
неоспоримый факт: когда бабуля сидела в кресле Морриса так, как она предпочитала сидеть в кресле Морриса, он поневоле смотрел и опять смотрел на ее голые половые органы;
попойки, после которых он оказывался в кошмарных местах, больной, дрожащий, грязный, без денег и нередко покалеченный;
горькая, но бесспорная правда: запах бабулиного тела неизменно пробуждал в нем сексуальное влечение, причинно-следственная связь, со временем ставшая очевидной матери Рода, которая часто становилась объектом этого влечения;
ненависть к себе, что он испытывает, насмехаясь — зачастую богохульно — над своим юношеским желанием стать священником;
его изумление, когда зачем-то явившись однажды к дедушке в контору, он узнал, что дедушку уважают и ценят, а молодая помощница восхищается им и находит его привлекательным;
нервическое замешательство матери Рода, когда на третьем году брака он попросил ее лечь в постель в грязном халате;
его попытка уговорить мать украсть пригоршню монет из бабулиной сумочки, о которой мать ему рассказала;
возбуждение при мысли о жене — гипсовой святой размалеванной профурсетки в монашеском облачении и на каблуках;
некоторые давние отношения между ним и бабулей, случайные и неслучайные, физические и словесные;
неловкость, что он испытывает, вспоминая дружеские визиты в замечательный дом к замечательной Кэйти в Джерси, где у ее замечательного мужа, инвалида и пьяницы, всегда под рукой имелся замечательно неиссякаемый запас джина и виски;
призрак смерти, что ужасает его, раскупоривает ему мочевой пузырь и кишки, когда он проваливается в пьяное небытие;
его грубое замечание при матери Рода и бабуле насчет бурой выцветшей фотографии молодой женщины, что ушла в монахини, замечание, по сути сводившееся к вульгарному сравнению большой груди женщины и нимба святых с церковных открыток;
бабулино заявление, что ее старомодные туфли, которыми она дорожит, по ее словам, как памятью об идиллическом девичестве, стоят больше, чем он за всю свою жизнь заработает;
его предательское подтверждение, данное бабуле в обмен на кварту «Кинзи серебряная марка», что два материных красивых твидовых костюма и впрямь кому-то отданы;
память о том, что ему никогда не разрешали спускаться в подвальную кладовку без дедушки;
его грубые вульгарные замечания при виде явно еврейских фамилий в некрологах, бабуле на радость;
обиды, которых он натерпелся от мистера Свенсена, время от времени выполняя для него кое-какую работу и получая за нее между четвертаком и полтинником;
его страх перед итальянцами с ножами и неграми с бритвами;
