Дитё! Боги, какое же она до сих пор дитё, несмотря на всё, что ей пришлось пережить!
Однако время для веселья было вовсе неподходящее.
Остротою Векшины зубы действительно могли бы поспорить с беличьими, и причинили они своей хозяйке немаленький вред.
Пока Кудеслав торопливо отцеплял от пояса ножны да мешочек со всякими необходимыми в пути мелочами, ильменка затеяла сбивчиво объяснять, что не нарочно она этак вот сильно поранилась.
Мечник прирявкнул, велел молчать. Главное он и без объяснений понял: выбрала на руке местечко, где кожа тоньше всего, да только ведь очень непросто отважиться самой себе пустить кровь таким вот образом. Другая бы, может, до полудня руку свою глодала, а эта как всегда: если уж решилась, так чтоб скорей – без раздумий, зажмурясь, изо всех сил… И порвала жилу.
Долгонько провозился Мечник над глупой Векшиной раной, прежде чем удалось ему, наконец, унять кровоток. Руку ильменки выше локтя накрепко перетянул опояской и только после этого сообразил, что зря свой пояс на это дело пустил, нужно было взять пояс Белоконевой купленницы – и быстрее бы вышло, и не пришлось бы оружие под мышкой таскать. Саму рану он залепил дегтем (хвала богам, челн совсем недавно осмолили и с борта удалось наскрести изрядный ком); поверх дегтя приладил комканый клапоть холстины, оторванный от Векшиной рубахи, а еще поверх намотал и стянул тугим узлом оторванную оттуда же ленту.
Возясь со всем этим, он перезлился. Просто так вот сама собою взяла да и сгинула досада на глупенькую нескладеху, чуть было не изувечившую себя всерьез, непоправимо: запусти она зубы малость поглубже, перекусила бы сухожилия, а это почти то же, что просто-напросто тяпнуть по запястью топором. Вовсе ли остаться без кисти, остаться ли с кистью усохшей, скрюченной, мертвой – разница маленькая.
Так что вполне можно было бы счесть, будто Векше повезло в этот день.
Только все равно жалко ее, везунью эту.
Ишь, сидит… Глазищи огромные, круглые, помутнелые от боли и слабости – того и гляди, чувств лишится; рот да подбородок в крови (в той, которая из раны, и в той, которая из прокушенных губ)… и если б только подбородок да рот – ведь вся, с головы до ног красным испятнана!
Вот тебе и прождали малую чуть, лишь до рассвета. Хорсов лик уже во-он куда забрался, а эту дурочку еще одеть надобно, да в челн усадить… Сама-то, небось, и шагу ступить не сможет – вон сколько из нее натекло, где уж тут… И грести теперь одному… Да то бы еще ладно, для умелого гребля – труд невеликий. А дальше-то что делать с этой обузой? И с собой ее, беспомощную, взять нельзя, и обратно не отвезешь: без того уж хряк знает сколько времени кобыле под хвост пошло… Вот положньице – худшему ворогу такого не пожелаешь!
Правда, вслух Мечник ничего этого не сказал. Может быть потому, что заметил-таки на животе и груди Векши темные припухлости наливающихся синяков. Крепко, ох же ж и крепко прижималась ильменка к Кудеславову панцирю нынешней ночью близ общинной избы! Ну вот как серчать на нее после такого?
Осерчать все же пришлось – это уже когда кое-как отмытая и одетая Векша, цепляясь за Мечниково плечо, умостилась в челне. Лишь на краткий миг отвернулся от нее Кудеслав – глядь, а она уже к веслу примеряется!
– Ополоумела?! – Мечник выдернул весло из слабых дрожащих пальцев. – Хочешь, чтоб вновь потекло? К Навьим тебе хочется, да?! Ты слышь, ты лучше меня не зли! Ведь не погляжу ни на стать, ни на лик пригожий: впрямь так вздую – подсвинком завизжишь!
Он побрел по воде, выволакивая челнок на глубокое; влез; устроился на носу и торопливо замахал веслом, выгребая на стрежень. Не оборачиваясь, спросил:
– Как рука-то? Сильно мозжит?
За его спиной сквозь обиженное сопение прорезалось мрачное "угу".
– Это от ремня, – Кудеслав разворачивал челнок, нацеливая его острый вздернутый нос вниз по течению. – Не передержать бы руку стянутой – помертветь может. Ан и развязывать покуда нельзя… Ты слышь, ежели перестанешь ее чувствовать, руку-то, сразу мне говори. Поняла?
Еще одно "угу" позади.
– Или ежели замутит тебя, или станет вовсе невмоготу держаться прямо – тоже…
Векша, наверное, его вовсе не слушала, потому что перебила эти наставления нежданным вопросом:
– Ты разобрал, о чем я Хорса просила?
– Нет, – сухо ответил Мечник. – Ты же упредила, что моление не для моих ушей. Я обманным путем любопытство утолять не привык – чай, не баба.
– Правда? – тихонько спросила Векша.
– Что – правда? – Кудеслав опять разозлился. – Что я не баба? Коль сомневаешься, могу доказать.
– Извини мне…
Мечник тряхнул головой, успокаиваясь.
– Это ты мне извини, – сказал он. – И вот что: как доплывем, попрошу Белоконя с тобой нянчиться – мне-то, поди, недосуг будет! Ты уж проглоти свою нелюбовь к старику, и чтоб ни на шаг от него, слышишь?
– Слышу.
– Тогда клянись.
Векша чуть помедлила, но все же выговорила уныло:
– Здравием клянусь неотлучно быть при Белоконе.
– Чьим здравием-то? – не отставал Мечник.
– Своим.
– Нет, ты моим здравием поклянись. Или нет, поклянись лучше здравием нашего с тобою будущего ребенка.
