Словно маленькие крепкие пальцы давили, мяли, разглаживали кожу и плоть вдоль Мечникова хребта, постепенно добираясь от затылка до поясницы и тут же возвращаясь к затылку. Это не казалось неприятным, хотя припомнилась вдруг Кудеславу шуточка Бесприютного Кнуда, предложившего помощь урману, у которого в драке рукоятью меча вышибли половину зубов.
"Болит? – как-то уж чересчур участливо спросил тогда Кнуд. – Ну ничего, дело поправимое. Давай, я тебе глаза выбью – вмиг о зубах позабудешь!"
Возможно, Мечник опамятовал именно благодаря усилиям маленьких пальцев; или его привели в чувство тяжелые крупные капли, изредка падавшие на затылок и плечи. А всего верней, что и это, и то, и еще перебранка над самым ухом.
Собственно, бранился-то один Белоконь. Дескать, все плохо, и все не правильно, и вообще от одной руки в таком деле проку ни на жабий клюв – особенно, ежели в руке этой вряд ли достанет силы распрямить сведенную судорогой ногу конского комара. В ответ на хранильниковы донимания раздавалось лишь оскорбленное фырканье, обдававшее спину Кудеслава мелкими брызгами.
Потом Векшин голос сказал: "Все. Быть по-твоему. Не могу больше". И на Кудеславов хребет обрадованно напустились лапищи Белоконя.
Мечник дернулся, но его тут же вдавило обратно в песок, и волхв пророкотал, отсапываясь:
– Лежи, говорю! Хочешь ногами владеть, как прежде – не рыпайся. Опамятовал мне на беду…
Кудеслав снова попробовал приподнять голову и увидал Векшу. Ильменка сидела рядом, умостив под себя короткорукавый косулий тулупчик (Мечник обычно надевал его под панцирь, чтоб при ударах железные пластины не мозжили тело). Сидела и дышала. Лицо ее было таким, будто его только-только из воды вынули – белым и мокрей мокрого. Вот что, стало быть, капало и брызгало давеча.
А Белоконь хрипел:
– Ты, чем рыпаться, думай… думай лучше, какую жертву Роду принесть, а какую Радуницам да Навьим. За избавление. Но ты… и сам молодец. Кто б еще успел из-под давилки вывернуться? Тебя только самую чуть, вскользь… А будь ты медлительней, так по самые уши бы… Не выхаживать – выкапывать бы пришлось…
Хранильниковы слова с трудом пробивались сквозь плотный гуд в ушах; Мечнику казалось, что если он только попробует заговорить сам, то голова непременно в тот же миг оторвется от шеи и вприпрыжку укатится куда-нибудь под горку. Но он все-таки попробовал.
– Хорош молодец…
Кудеслав сам поразился: оказывается, его забитый песком пересохший рот способен выплевывать вполне разборчивые слова.
– Молод… Ой! Молодцы в давилки не попадают…
Волхв трудился, сопел, бормотал невнятно:
– Дурень! "Кто у очага греется, тому ништо и не деется; а кто в лесу добывает, того судьба ломает, зато и славою наделяет!" Слыхал? Понял? Вот и молчи. Скоро уж встать позволю… коли устоишь.
Мечник устоял. Земля под ногами, правда, покачивалась; в ушах будто бы Зван со своим подручным затеяли меч отковывать; перед глазами вдруг стало уж вовсе сумеречно (впрочем, может быть это на Волчье Солнышко облака натянуло)…
В общем-то, Кудеслав впрямь легко отделался. Прав Белоконь: надобно будет воздать и Светловиду-Роду, и Навьим, и Радуницам, и, верно, Лесному Деду еще – его ведь владения, ему тут решать, чему быть, а чему пока погодить…
Наверное, Мечник и сам бы дошел до речного берега, но этого ему не позволили.
Ему позволили только самому нести свои рубаху и полушубок, потому что Векше при ее полуторарукости не удавалось захватить всё (шлем на голову, пояс через плечо, топор под мышку, доспех в охапку, а дальше? И, кстати, со всем этим еще и самой как-то брести нужно!).
А волхв нести ничего не мог: у него был посох, и еще он помогал идти другу-Кудеславу (вернее, мешал ему идти собственными ногами).
– Ты, – дорогою говорил хранильник, – между прочим от давилки не только сам уберегся, но и меня уберег. Я след в след за тобой бежал. Так что перепрыгни ты через тот ремень или успей свернуть, бревнышко бы мне, старику, досталось. То-то бы возликовала одна твоя знакомица! Возликовала бы, рыжая?
Векша опять фыркнула, сверкнув на волхва глазами.
– Ну вот! – обрадовался тот. – Я же говорю: не векша она – рысь кусючая.
Кудеслав вдруг уперся.
– Погоди-ка. Тот, кого я гнал – он так и сумел удрать?
– Еще чего, – ухмыльнулся волхв. – Ты гнал, я догнал. И – посохом по темечку. Не бойся, живехонек он. Раньше тебя очухался.
– А куда ты меня ведешь?
Хранильник вмиг посерьезнел.
– К берегу, – сказал он. – Там оба – и твой, и этот. И Ковадло там – стережет.
– Костер какой-никакой там развели?
– Развели.
– Хорошо…
Кудеслав покосился на ушедшую было вперед Векшу, окликнул ее:
– Ты… покуда здесь будь. Или там, где все – возле челнов. А мы скоро…
Все десйствительно получилось скоро. И легко – даже костер не понадобился. Вот только ничего особо для себя нового Мечник от полоняников не узнал. Почти обо всем рассказанном (во всяком случае, почти обо всем главном) он уже и сам успел догадаться.
А вот Белоконь…
Нет, он тоже не удивился.
