Разговаривая с покупателем, он двумя пальцами переворачивает страницы моего учебника и с брезгливой миной обнаруживает... о бог мой!.. листок с моржом, которого я пытался стереть наждачной бумагой.
Так и быть, отдам за шестьдесят...
Он бросает книгу на прилавок:
- Старое издание. Грязное, не хватает листов.
У меня темнеет в глазах.
- Стабильный учебник... по нему занимаются,- с ослиным упрямством лепечу я перехваченным от волнения голосом.
- Вижу.- И продавец отворачивается от меня.
Я глотаю ртом воздух. Стою минуту, две... Мнусь в нерешительности. В груди что-то сжимается в горький комок.
- Возьмите за пятьдесят филлеров,- произношу я наконец едва слышно.
Букинист продолжает разговор с покупателем. Минуты через две, когда я уже не рассчитываю на его ответ, старик роняет, не поворачивая головы:
- Сорок филлеров.
Я быстро прикидываю: этого не хватит даже на билет в кино. Но минута ответственная. Надо срочно принимать решение. Э, будь что будет. Достаю новенький учебник "Стилистики", по которому сегодня мы должны заниматься.
- А за этот сколько дадите?
Всего получаю в кассе крону шестьдесят филлеров.
Да, надо думать, что "Стилистика" пришлась по вкусу букинисту, этому сатане: он выхватил ее из моих рук, не дав мне даже опомниться.
Что же теперь будет?
Что будет? А что может быть? Я сжимаю деньги в кулаке.
Завтра выкуплю "Стилистику" обратно. Доложу к полученной сейчас сумме еще одну крону и выкуплю.
Завтра наймусь писать адреса на почте, буду таскать кирпичи. Завтра уйду в море юнгой.
Завтра я выкуплю свою "Стилистику" обратно, вот увидите!
ОТВЕТ ПЕРВОГО УЧЕНИКА
Первый ученик сидит за первой партой. Там восседают трое. Место Штейнмана посредине. Его фамилия - это не просто фамилия человека, и все тут,-о нет, это символ!
"Почему Штейнман может хорошо учиться?" - спрашивают дома тридцать два отца у тридцати двух сыновей. "Попроси Штейнмана, пусть он объяснит",говорит отец, и сын на самом деле просит Штейнмана. Штейнман все знает наперед еще до того, как объясняли в классе. Он пишет статьи в математические журналы и знает такие таинственные слова, которым обучают только в университетах. Есть вещи, с которыми мы тоже знакомы, но так, как знает Штейнман, не знает их никто; что он говорит, не подлежит сомнению, это абсолютная истина.
Штейнман отвечает.
Необыкновенная, торжественная минута. Учитель долго смотрит в журнал. Мертвая тишина воцаряется в классе.
Когда впоследствии я читал историю французской тирании и дошел до страницы, где описывается, как пленным кондотьерам объявляют смертный приговор, то всегда невольно вспоминал ту напряженную тишину. Класс дрожит. В последнем, мучительном усилии цепляется мозг за спасительную соломинку: еще секунда, еще две, в течение которых можно стремительно повторить про себя формулу геометрической прогрессии. "Господин учитель, я готовился, честное слово, готовился",- проносится в голове. "Многоуважаемый господин учитель, мой сын вчера был болен..."
Кто-то низко склонился над тетрадью, стараясь, подобно страусу, спрятать прежде всего голову. Другой не моргая отважно уставился на учителя, будто желая загипнотизировать его. Третий - нервный человек! весь сгорбился, сник и зажмурился: на, бей, бей, прямо по темени! Эглмайер на последней парте спрятался за спиной Декмана: меня здесь нет, я ничего не знаю, можете считать меня отсутствующим, можете вообще не принимать в расчет, я-это не я, забудьте о моем существовании, я не в силах вынести треволнений этой жизни!
Учитель перелистывает страницу и доходит, наверно, до "К". Альтман, год назад переменивший фамилию на Катона, в эту минуту глубоко раскаивается в своем легкомысленном поступке. Но в следующий миг он переводит дух: все в порядке - учитель закрыл журнал.
- Штейнман! - произносит учитель тихо и как-то по-особенному.
Тяжелый и вместе с тем облегченный общий вздох. Особое, праздничное настроение. Штейнман с достоинством поднимается. Сосед по парте стремительно вскакивает, освобождая проход, и, пока первый ученик выбирается из-за парты, почтительно стоит навытяжку, как гвардеец, как статист, как свидетель и безмолвный участник выдающегося события.
Учитель тоже торжествен. Он садится в стороне на стул и, скрестив на груди руки, думает. Первый ученик направляется к доске и берет мел. Учитель думает. Тогда первый ученик находит губку и начинает легко и быстро стирать с доски. Он делает это с особым шиком, аристократично и уверенно. Он как бы хочет подчеркнуть, что совсем не волнуется, что ему вовсе не надо ломать себе голову над ответом, ему не страшны никакие вопросы, он всегда ко всему готов и еще до того, как приступит к ответу, желает принести обществу какую-нибудь пользу, вот почему он успевает позаботиться и о чистоте в классе, и о мирном развитии человечества,-такие мысли навевает Штейнман, вытирающий классную доску.
- Итак,- произносит наконец учитель, задумчиво растягивая слова,возьмем какой-нибудь интересный пример...