Так же как и с Бронштейном, борьба была бескомпромиссная. На старте Смыслова постигла неудача: в первых четырех партиях он набрал лишь пол-очка. Но начиная с седьмой партии по одиннадцатую я играл слабо и’ тоже набрал в этих пяти партиях всего лишь пол-очка! Счет стал 6:5, и не в мою пользу. Украшением первых 11 партий, несомненно, были вторая и девятая. Затем я воспользовался несколько азартной игрой своего партнера и в следующих пяти партиях (все они были результативными!) выиграл четыре... Затем следуют три боевые ничьи, а начиная с двадцатой выяснилось (так же как и в матче с Бронштейном), что сил у меня было уже маловато. В последних пяти партиях Смыслов отыграл два очка, и со счетом 7: 7 (по результативным партиям) при десяти ничьих матч заканчивается. Опять претендент не сумел превзойти чемпиона, и мне удалось отстоять свое звание.
В августе в составе советской команды (на сей раз уже никто не требовал гарантий, что я возьму на своей доске первое место) мне впервые довелось играть на Олимпиаде. Для турнира в Амстердаме был выделен большой зал «Аполло», играть было хорошо. После утреннего доигрывания меня освобождали от вечерней игры — включали в состав команды запасного участника. Однажды заменить было некем, но выяснилось, что сил достаточно — выиграл вечером у Найдорфа. Советская команда легко заняла первое место.
Сыграл я в Амстердаме две интереснейшие партии. Первую — с болгарином Миневым: легко мог я у него выиграть дважды — вечером и утром, но дважды ошибался, и, наконец, партия была отложена в ферзевом эндшпиле, где у меня была лишняя и единственная пешка g. За десять лет до этого я выиграл такой эндшпиль в Москве у Г. Равинского, но сам не понял, как это получилось.
Просидел я за шахматами несколько часов (спать лег в три часа ночи), но — эврика! — нашел метод выигрыша. Утром Минев (он-то не знал найденного метода) быстро проиграл. Это была творческая победа — стало известно, как надо действовать в подобных окончаниях.
Драматическая ситуация сложилась в партии с Унцикером. Дебютный эксперимент во французской защите привел к проигранной позиции. Всю партию я висел на волоске; отложили мы ее в ладейном окончании, где, по общему мнению специалистов, впору было сдаваться...
Пришлось поработать. Сначала помогал Болеславский, но он скоро стал клевать носом и ушел на боковую. Его заменил Флор, он держался молодцом: когда я его будил, давал хороший совет. В два часа ночи я его отправил отдыхать, предупредив, что в восемь утра он должен явиться и оценить результаты анализа.
В восемь утра Флор пришел и нашел два пути к выигрышу: один способ (как мне казалось) я опроверг. В целом это было уже хорошо, Унцикер мог и не заметить этих тонкостей!
Началось доигрывание. Зал был пуст — присутствовали лишь судья да один нетерпеливый репортер, в результате партии никто не сомневался...
Первый путь к выигрышу Унцикер не заметил, но тут я с ужасом увидел, что второй способ также достаточен для победы! Однако белые и тут пропустили решающий момент (видимо, мой партнер сладко спал ночью), и в конце концов партия закончилась миром.
Банкет для участников и организаторов Олимпиады был устроен в Карлтон-отеле, той самой гостинице, где в 1938 году мы с Алехиным договорились о нашем матче.
Это были последние годы, когда Амстердам выглядел по-старому: сам Эйве разъезжал еще на велосипеде, про других голландцев и говорить нечего. Когда меня пожелал сфотографировать один репортер, он потребовал, чтобы я непременно взгромоздился на велосипед...
Посетили мы женский лицей, где учились девицы в возрасте от 12 до 20 лет. Школа расположена на тихом канале, все здание в диком винограде. В этом лицее тогда еще преподавал математику Макс Эйве.
Зимой 1955 года играл я в очередном чемпионате СССР в Москве. Интересных партий было немало (уникальный эндшпиль с разноцветными слонами удалось выиграть у Котова), еще перед последним туром я имел шанс стать чемпионом, но «под занавес» без борьбы проиграл Кересу.
По уставу ФИДЕ чемпион мира автоматически входит в состав ЦК Всемирной шахматной организации. В. Рагозин и предложил мне сопровождать его на очередной конгресс в августе 1955 года. Я охотно согласился, так как догадывался о том, что президент Рогард настроен против права бывшего чемпиона на реванш (мы беседовали с Рогардом об этом год назад в Амстердаме) — на конгрессе в Гетеборге можно было в этот вопрос внести ясность.
На заседании ЦК Рогард не допустил обсуждения вопроса о реванше, под тем предлогом, что это можно сделать на Генеральной ассамблее (хитрый адвокат полагал, что там его позиция скорее получит поддержку). Но когда я предложил обсудить этот вопрос на Генеральной ассамблее, президент указал, что торопиться некуда и все это можно включить в повестку дня конгресса 1956 года.
Здесь я занял твердую позицию, предложил на этом конгрессе решить вопрос в принципе, объяснил делегатам важность проблемы. И тогда Рогард приступил к процедурному голосованию: обсуждать этот вопрос в Гетеборге или отложить до конгресса в Москве?