Союзники с успехом дезинформируют разведку инквизиции, вынуждая делать стратегические просчеты в военной кампании. Наблюдение с аэростатов, возросшая мощь артиллерии Чариса, обновленное вооружение и усовершенствованная тактика штурмовых подразделений помогают взламывать эшелонированную оборону войск Церкви, а последующие фланговые обходы заставляют их отступать; не спасает даже подготовленное взамен разбитых армий трехмиллионное воинство. В сражениях с броненосными кораблями Чариса гибнет флот королевства Долар, его столицу настигает возмездие за переданных инквизиции военнопленных, и королевство выходит из войны. Болезненные потери, затянувшиеся лишения и недовольство террором и ложью инквизиции вместе с правдивой пропагандой союзников подготовили почву для стихийно начавшегося в Зионе и поддержанного храмовой стражей и армией восстания, которое свергло власть великого инквизитора, пытавшегося бежать, преданного суду и приговоренного к казни. Джихад против Чариса и республики Сиддармарк прекращается, и Церковь начинает реформироваться, искореняя последствия засилья инквизиции и ее преступлений, избавляясь от конфронтации и вопиющей коррупции. Дизайн обложки и изображение на ней предложены англоязычным издательством.
— Простите меня за вторжение, милорд, но нам с вами нужно поговорить.
Граф Тирск уставился на черноволосого голубоглазого стражника в кабинете своего особняка. Шок от явного неверия заставил его застыть в кресле — шок, достаточно глубокий, чтобы проникнуть даже сквозь агонию тоски по его умершей семье, — потому что он знал этого человека с сапфировыми глазами, и этот человек никак не мог быть здесь. Не в центре города Горэт. Этот человек был со своим императором в Сиддар-Сити, в трех тысячах четырехстах милях от этого места. Все это знали. И даже если бы это было не так, не было никакого мыслимого способа, которым человек в цветах Дома Армак мог бы отправиться в самое сердце столицы королевства Долар, не будучи замеченным и не подвергшись нападению.
И все же он стоял там, и Тирск почувствовал, как его здоровая рука шарит по поясу в поисках кинжала, которого там не было.
— Уверяю вас, я не собираюсь причинять вреда никому под этой крышей, — продолжил Мерлин Этроуз. — Я был бы признателен, если бы вы не поднимали шум и крик. — Он погладил один свирепый ус с быстрой улыбкой. — Это было бы грязно, и боюсь, при таких обстоятельствах пострадало бы довольно много людей.
Дождь барабанил в окна кабинета, журчал водопадами с карнизов и водостоков, струился по мощеным улицам или каскадом падал в ливневые стоки, а где-то за густыми полуночными облаками грохотал отдаленный гром. Уличные фонари в Горэте были тусклыми и редкими, даже по ночам, а проливной дождь еще больше ухудшал видимость. Возможно, это могло бы объяснить, как он мог пройти по тем же улицам незамеченным. Но даже когда граф подумал об этом, это только породило дальнейшие нелепые вопросы, потому что почерневшая кольчуга Этроуза и черная туника под ней были сухими, как и его волосы цвета воронова крыла.
Конечно, это так, — сказал голос в глубине мозга Тирска. — В конце концов, что значит столь незначительная невозможность, если он вообще может быть здесь?
Этот внутренний голос звучал до нелепости ясно, учитывая, сколько виски он выпил в тот вечер.
Этроуз закрыл за собой дверь и пересек кабинет, его блестящие сухие ботинки бесшумно ступали по толстому ковру. Он остановился в пятнадцати футах от графа, и Тирск глубоко вздохнул, когда свет лампы блеснул на «револьверах» в кобурах на обоих бедрах и на изогнутом лезвии, спрятанном за спиной сейджина. Одному Богу известно, скольких людей убило это оружие, и холодок пробежал по его телу, когда он подумал о том, как инквизиция объяснит возможность появления этого человека перед ним.
— Это «никому не причинять вреда под этой крышей» относится и ко мне? — услышал он свой вопрос, и его голос прозвучал почти так же неестественно спокойно, как у его… посетителя. — Не думаю, что было бы много более законных целей.
— О, поверьте мне, милорд, — на этот раз улыбка Этроуза была тоньше, — я могу придумать десятки целей, более «законных», чем вы. Это не означает, — улыбка исчезла, — что у Чариса тоже нет нескольких пунктов, чтобы разобраться с вами.
— Представляю. — Тирск откинулся на спинку кресла, и его здоровая рука поднялась навстречу новой боли, которая пронзила его заживающее плечо, когда он пошевелился. — Я не буду винить Кэйлеба, если он послал вас вынести тот же приговор, который он вынес инквизиторам, взятым в полевых условиях. И, честно говоря, даже не буду возражать. Больше нет. — Его губы дрогнули в пародии на улыбку. — По крайней мере, я мог бы доверять вам в том, что вы будете быстры, мастер сейджин, «демон» вы или нет. Это больше, чем можно сказать о некоторых «благочестивых» людях, которых я мог бы упомянуть. И это не значит, что вы не окажете мне услугу.
Другая боль, бесконечно худшая, чем любая физическая боль, пробудилась к ненасытной жизни, когда анестезия шока начала ослабевать, и боль от смерти его семьи вцепилась в него когтями огня и льда.
— Могу понять, почему вы так себя чувствуете.
В тоне Этроуза не было гнева. Действительно, там было… сострадание, и это только усилило боль Тирска. Он не заслуживал сочувствия чарисийцев, не после того, что он позволил случиться с людьми, которые сдались его флоту. Он чертовски хорошо знал это, и он вспомнил отрывок из Книги Бедар: «Делай добро тем, кто презирает тебя, и отвечай добротой тем, кто бьет тебя, и так ты посыплешь их головы огненными углями». Он слышал это место Писания бесчисленное количество раз в своей жизни, но до этого самого момента он никогда по-настоящему не понимал, что имела в виду архангел. Но теперь — когда он услышал простое сострадание в голосе Мерлина Этроуза, получил дар сочувствия от того, у кого было так много причин ненавидеть его — его собственное чувство вины, знание того, как сильно Этроуз должен ненавидеть и презирать его, обрушилось на его душу, как молоток Шан-вей.
— Я могу это понять, — повторил Мерлин, — но это может быть преждевременно. У вас все еще есть дела, милорд.
