Молот, довольно кивнув, ударил. По брезенту, так, что влажный хруст перебил все звуки вокруг. И в это время вздрогнула палуба: окутав все и вся воющим белым покрывалом, на дирижабль накинулась буря. А в рубке, поймавший несколько случайных картечин, на штурвале висел погибший стажер Лешка. И «Сокол», ревя оборотами двигателей и накренившись вперед, рвался к земле, продираясь сквозь черно-белый кисель.
Морхольда отбросило к корме, ударило о борт гондолы. Куда делся в свистящей круговерти Молот, он не рассмотрел. Сердце стучало в груди, ветер рвал одежду, стараясь добраться до тела и выбить все тепло. Жуть, забравшись ему в капюшон, тонко попискивала. На расстоянии вытянутой руки крутило и вертело. Белая мгла, холод, свист в ушах и приближающаяся земля.
Он вцепился в борт, вслушиваясь в звуки на палубе. Кричали, орали и выли. Причем уже не собаки. Что вполне понятно. Морхольд знал, как умел убивать Молот. Знал этот непреодолимый страх. Хотя падения он боялся больше. И времени у него осталось в обрез. Он лихорадочно скручивал рогатину и вспоминал, что там говорил про аэростаты Кликман.
Белая стена напротив потемнела, выпуская кого-то. Морхольд выставил рогатину, ни на что не надеясь.
— Держи, — Кликман, закусив губу от боли, кинул ему парашют. — Рюкзак свой оставь. Не сможешь прыгнуть.
— А где… — Морхольд не договорил. Летун, сжав зубы, мотнул головой.
— Я не брошу свой дирижабль. Не брошу всех этих людей. А та тварь сейчас идет сюда. Я бы тебя пристрелил, только это глупо. Если кто-то может выкарабкаться, то пускай ты, мне есть чем заняться.
— Капитан не бросает корабль?
— Капитан ничего и никого не бросает. — Кликман ухватился за сеть по борту и отодвинулся в снег. — Через десять секунд будет нормальная видимость. Я все-таки постараюсь спасти «Сокола».
Морхольд перевесил рюкзак спереди. Оставь, ну да. Без него он подохнет на следующий же день. Ну, а если не подохнет, так застрянет где-нибудь. Накинул лямки парашюта, стараясь вспомнить что-нибудь из теории, когда-то услышанной. И не вспомнил. Ладно, хотя бы петлю не перепутаешь ни с чем.
Взвыло сильнее, однако неожиданно белизна разошлась в сторону, проглянули облака, и чуть позже он увидел землю. И Молота, стоящего в пяти метрах от него. И тогда Морхольд, заорав, шагнул в пустоту.
Его швырнуло под дирижабль, потом в сторону. Закрутило, то головой вниз, то вверх. Последнее, что он увидел, это ручища, лапнувшая воздух там, где он только что стоял. За петлю Морхольд дернул почти сразу, как отлетел от дирижабля. И прикусил язык, когда тряхнуло еще раз.
Говорят, новичкам везет. Не перекрутило стропы. Не закинуло на редко торчащие опоры ЛЭП. Не приложило об обломки нескольких зданий. И Морхольд даже успел поджать ноги, когда бешено несущаяся земля оказалась совсем близко. А зацепившийся парашют не оттащил его в степь, когда пусть и на несколько секунд, но его отрубило.
Морхольд выдохнул, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть наружу. Привалился спиной к одиноко стоявшему столбу и огляделся. Насколько получилось. А получилось плохо. Что тут разглядишь, когда понизу и посередке только белым-бело, а поверху серость, прерываемая той же белизной?
Все вокруг накрыло огромным белым покрывалом. Неожиданно, всего за пару минут. Хотя глупо поражаться очевидному. На дворе не лето. Поздняя осень, это вам не в тапки гадить. Сердце понемногу успокаивалась. Жуть, сидевшая у Морхольда на плече, лизнула его в щеку и зашуршала в новое гнездо, плащ-палатку, закрепленную на самом верхе рюкзака.
Он задрал голову, стараясь высмотреть силуэт «Сокола». И увидел то, что ему не понравилось. Цвет ткани у двух аэростатов Морхольд запомнил. Бордовый, как бы смешно это ни показалось. И вот именно сейчас он проводил бордовое пятно, улетающее куда-то вдаль.
— Глазам своим не верю! — Морхольд выругался. — Не может такого быть.
Но оно было. Вряд ли темное большое пятно, болтающееся на канатах воздушного шара, могло быть кем-то другим, кроме Молота.
Морхольд сплюнул, погладил Жуть и начал отстегивать лыжи. Стоило поторопиться. Стрелка компаса, попрыгав положенное, замерла.
— А нам с вами, девушка, — он посмотрел на Жуть, снова забравшуюся ему на плечо и с живым любопытством оглядывающуюся вокруг, — на юго-запад.
Одноглазый вздрогнул, уставившись на Чолокяна.
— Я заснул?
Тот кивнул.
— Надо было разбудить.
— Поспал, это хорошо, — Чолокян протянул ему флягу. — Держи. Шиповник заваривал.
Одноглазый припал к горлышку, глотал, стараясь смочить пересохшее горло. Поспал… такой сон порой хуже, чем кажется. Не высыпаешься, после него только дуреешь и не можешь прийти в себя.
— Сейчас, мальчишку проверю.
— Да ладно тебе, — Чолокян махнул рукой, — чего такого? Посижу, посмотрю.
«Такого» ничего. Просто непорядок. Одноглазый не стал говорить, что не доверяет самому Чолокяну. Не нравился ему Чолокян.
