— Ну а потом, — продолжал Денис, — деда чем-то тяжелым ударили по голове, и когда он очнулся, то увидел перед собой человека в кожанке. Он внимательно рассматривал деда, у которого были связаны руки за спиной, и, увидев, что тот очнулся, сказал:
— Ну вот, господин Горин, приехали в Астрахань, а Колосов-ского мы уже выбили оттуда, и он бежал в сторону Кавказа, так что теперь ящики поедут в Москву. А если бы не депеша самого Троцкого, в котором тебя приказано доставить также в Москву, то лежал бы ты вместе со своими казачками на дне морском. Я даже тебя допрашивать не буду, и так все ясно из письма Толстова, кто ты и куда направлялся.
Человек в кожанке вернул деду по его просьбе блокнот, в котором ничего крамольного, по его словам, не нашел, и, рассматривая в руках кортик деда, удалился в сторону пристани.
— Потом деда везли на подводе, пока не показалась широкая река, и они подъехали к пристани, у которой стоял небольшой речной пароход. Погрузив ящики на пароход, командир отряда подвел деда к трапу и с двумя солдатами сопроводил его в тесный трюм, где открыл дверь в маленькую каюту и, оставив деда, захлопнул дверь.
Тесное помещение два метра в длину и два в ширину было приспособлено для каких-то хозяйственных нужд на пароходе. На полу валялась небольшая циновка, а единственным выходом в мир был небольшой круглый иллюминатор, из которого пробивался луч солнца.
Часа через два дверь каюты открылась, и вошел охранник, неся кружку с водой.
— Спасибо, — сказал Горин и залпом выпил воду, так как в горле совсем пересохло.
— К вечеру принесу еще воды и хлеба, — сказал он и вышел из каюты.
Федор Иванович присел на циновку и грустно посмотрел на окошко; лучей солнца уже не было, и от этого становилось совсем тяжело.
«Вот, видимо, и конец пришел, — подумал он, — не сегодня-завтра расстреляют, и никто не узнает как, закончился жизненный путь раба грешного Горина».
К вечеру в каюте стало темно и холодно, подняв воротник пиджака, Федор Иванович прислонился головой к небольшой тумбочке и старался уснуть, отгоняя от себя всякие нехорошие мысли.
Через какое-то время дверь открылась, и снова вошел охранник с кружкой воды и куском хлеба.
— Покушай, ваше благородь, — небрежно бросил он.
— Спасибо, — ответил Горин, — как тебя величать, солдат?
— Не положено говорить с тобой, — ответил солдат и направился в коридор.
— Да постой, куда мы хоть едем? — спросил Федор Иванович.
— Не положено, — монотонно ответил солдат.
— Да что ты все «не положено», да «не положено», скажи хоть еще что-нибудь, а то я целый день человеческой речи не слышал, — проговорил Горин.
— Не положено, — ответил солдат и вышел из каюты.
На следующий день Горина разбудил тот же солдат, который принес кружку с водой и кусок хлеба.
— Откуда ты родом, солдат? — спросил он.
— Не положено, — монотонно ответил солдат, — ты, ваше благородь, не нарывайся на неприятности и молчи.
— Да какой я тебе «благородь», — иронично произнес Горин, — я сам из рабочих.
— Да уж видно, из каких таких ты рабочих, по костюмчику, — угрюмо проговорил солдат.
— Так откуда ты родом? — повторил вопрос Горин.
— Из Сестрорецка мы, — тихо произнес солдат.
— Ну надо же, земляка встретил, — встрепенулся Горин, — я ведь тоже родом из Сестрорецка, а на какой улице ты там жил?
— На Вокзальной, — пролепетал солдат.
— Ну надо же такому быть, я ведь тоже жил с родителями на Вокзальной улице. У моего отца там была небольшая обувная мастерская «Горин и Ко.»
— Это что напротив мелочного магазина? — спросил солдат.
— Именно так, — ответил Федор Иванович.
Солдат уже с интересом смотрел на Горина, и взгляд его уже не был таким суровым.
— Там же дядька Иван сапоги мастырил, меня отец несколько раз посылал к нему чинить разную обувь, — проговорил солдат, — хороший мужик твой батя, а однажды даже денег за починку не взял и просто так набойки сделал.
— Так я помогал отцу сапожничать, — проговорил Горин, — а потом учился в институте в Петербурге.
— А мой отец работал на военном заводе слесарем, а я у него был подручным, — сказал солдат.
— Вот видишь, мы с тобой оба из рабочих, а ты все «Ваше благородь», какой я тебе «благородь», жизнь нас раскидала по разные стороны, — проговорил Горин.
В коридоре послышались шаги, и солдат быстро вышел в коридор, закрыв за собой дверь каюты.
— Вот как получается, — подумал Федор Иванович, — земляки, оба из рабочих, а по разным сторонам баррикад оказались. Что только Гражданская война не сделала с людьми…
Так прошел еще один день в мрачном путешествии Горина.
К вечеру дверь каюты снова открылась, и вошел солдат.
— Давай в гальюн, — уже без металла в голосе сказал он и сопроводил пленника в туалет.
Когда он снова завел Горина в каюту, то на столике стояла кружка с водой, кусок хлеба и большая вареная картофелина.
— Спасибо, земляк, — сказал Федор Иванович, — а твои родные сейчас в Сестрорецке?
— Да нет их уже в живых, их белые порубили в январе 1918 года, — ответил он.
