– Там вода закипела. – Я услышал, как щелкнул, отключившись, чайник.
– Лучше поспим. Меня просто рубит. Завтра проснусь и буду как огурчик.
– Хорошо. – Я понимал, что мне надо остаться. Вдруг ей опять понадобится помощь. – Лягу на диване. Я там плед видел.
– Нет, иди сюда. – Наташа показала на вторую половину кровати рядом с собой, которая еще оставалась под покрывалом. – Просто ложись здесь, хорошо? Пожалуйста. Выключи свет, и немного поболтаем. Я ужасно люблю болтать в темноте.
Внезапно я почувствовал невероятную усталость, и от одной мысли, что можно лечь на подушку прямо сейчас, тело сделалось ватным.
– Можешь не раздеваться или раздеться, как тебе удобнее.
Я посмотрел на свои сырые после катания на горке штаны.
– Ты стесняешься? – не поняла моего замешательства Наташа. – Я же не стесняюсь, хотя повод у меня есть. Хочешь, разденься в темноте, я не буду смотреть.
Уловив в ее голосе иронию, я выключил свет, но снял только свитер.
– Мы сейчас поболтаем, и я пойду в гостиную. – Я опустился на покрывало. – Как твое ухо?
– Если бы ты знал, как оно достало! По правде говоря, мне ужасно стыдно, что так вышло.
– И часто у тебя такое?
– Ну, как сказать. Бывает просто приступ, и его получается быстро снять, но иногда воспаляется и никак не хочет проходить. Особенно осенью. Врачи говорят, что мне нужно годик, а лучше два пожить на южном курорте. Там, где всегда тепло и нет резких перепадов температур. Я бы хотела пожить у моря. А ты?
– Конечно, хотел бы. Мне интересно везде. И Европа, и Азия, и Африка… Походить по местным кафе и ресторанам, попробовать их еду, научиться готовить национальные блюда.
– А давай вместе поедем на море? Я лечиться, ты учиться. – Она тихо рассмеялась.
– Для того чтобы куда‑то ехать, нужны деньги. А у меня их пока нет.
Наташа немного помолчала.
– У вас классная семья. Вы такие дружные! И брат у тебя прикольный. На тебя очень похож. Лицом. Но не по характеру. А я похожа на дедушку. Папиного папу. Но мы с этой родней не общаемся. Они неприятные люди. Представляешь, каково быть похожим на неприятного тебе человека? Ой, нужно написать маме, что я дома.
Вспыхнула лампочка возле кровати. Наташа взяла с тумбочки телефон.
Пока она писала, я прикрыл глаза и тут же отрубился.
…Комнату окутывал тусклый свет. Наташа лежала на боку, лицом ко мне, и, подложив ладони под щеку, с интересом смотрела на меня. Она была умытая, причесанная, в домашнем халате.
Я сел, приходя в себя. Пахло кофе.
– Пойдем завтракать? – предложила она.
– А сколько времени?
– Пятнадцать пятнадцать. Но все равно это завтрак. Я сделала оладушки.
– Как ты себя чувствуешь?
– Гораздо лучше. Завтра придет врач из поликлиники. Она хорошая женщина и обещала, что маме о приступе не расскажет.
– Зачем же ты встала? После такого нужно лежать.
– Не нужно! – вспыхнула она. – Достало болеть!
Я впервые видел, чтобы Наташа разозлилась.
– Я как будто калека! Ущербная, беспомощная, вечно дома сижу! У людей кругом жизнь, события, впечатления, а у меня что? Интернет, кровать и телефонная переписка? – Она вскочила. – Я понимаю, что тебе скучно со мной и ты думаешь, что я к тебе прицепилась, но для меня это жизнь. Хоть какая-то, но жизнь!
– Так что там с оладушками? – невозмутимо поинтересовался я, бегло ее оглядывая.
От утреннего приступа, казалось, не осталось и следа.
– Нужно, чтобы ты вынес вердикт.
– А ты смелая – так и нарываешься на критику.
– А чего бояться? Я же учусь. – Она сразу развеселилась. – А у тебя нет причин нарочно меня обижать.
– Некоторые люди критикуют других ради самоутверждения.
– Не понимаю, как можно самоутвердиться, обидев кого-то.
– Значит, тебя не обижали.
– Конечно нет. Я ведь тоже не желаю никому зла. – Она мило улыбнулась. – Ты сейчас подумаешь, что я глупая, раз так рассуждаю, но я правда считаю, что как ты относишься к людям, так и они к тебе. Вот ты, например, добрый и стараешься помогать другим, я это сразу поняла, когда ты рассказал, что случилось с Евой. Поэтому тоже захотела помочь тебе. Так что, возможно, и мне потом кто-то поможет, а тому человеку другой. И так по длинной-длинной цепочке.
Выглядели оладушки неважно: плохо поднялись и тесто явно было жидковато, но про это я не сказал. Наташа могла вообще ничего не делать. Есть совершенно не хотелось, однако я все же съел несколько штук с черничным джемом и похвалил, посоветовав яйцо взбивать с кефиром.
Наташа, положив подбородок на скрещенные перед собой руки, смотрела на меня и кивала. Она вообще с самого момента моего пробуждения не сводила с меня глаз.
– Почему ты так смотришь? – спросил я спокойно, без претензии, просто интересуясь.
– Как? – Наташа вскинула брови.
– Как будто я экран и на мне показывают что‑то интересное.
– Так и есть, – засмеялась она. – Ты интересный. И мне интересно тебя изучать. Твою внешность. Мимику и движения… Как тебе удается всегда сохранять такой невозмутимый вид. Как морщишь нос, когда смеешься, и как задумываешься, будто проваливаясь внутрь себя, и… Да все хочу понять побыстрее, чтобы к этому больше не возвращаться. Но сегодня вряд ли успею.
– Я тебя не понимаю.
