Ка: Дарр Дубраули в руинах Имра полностью

Оказавшись на пороге мира мертвых, у запертой двери, рассказчик не может понять, закрыта она для него одного или для человечества вообще. Разумеется, Дарр Дубраули не способен показать то, во что его спутник сам не верит: ни одна (платоновская) идея не существует, если она не придумана человеком, не описана словами и не стала повествованием. Посмертия не существует для тех, кто его не сочинил для себя, то есть для всех, кто живет в руинах Имра; Дарр Дубраули в этом не виноват, он даже по-своему пытался предупредить.

Но закрытая дверь — это тоже образ, рассказ о походе к ней — тоже повествование. Роман оказывается историей о мире, утратившем истории; но что это за история?

Здесь снова нужно обратиться к теории Лотмана и Успенского. Они противопоставляют две формы существования мифа — метаязык и метатекст. Метаязык: если мы говорим «Мир есть материя», то используем одну из возможных терминосистем, чтобы описать свойство мира быть материальным. Метатекст: если мы, вслед за «Упанишадами», повторяем «Мир есть конь», то не высказываем некую теорию о мире, а утверждаем, что в непостижимом для нас смысле мир является конем; мы рассказываем о нем эту историю. Вырождаясь, миф становится метаязыком: когда позднеантичный автор говорил о Христе как новом Дионисе, а придворный Людовика XIV называл короля Аполлоном, они всего лишь использовали удобные для описания метафоры. Исходно же миф является метатекстом, в котором метафоры и сравнения невозможны: мир и есть конь (а не подобен коню), вороны суть птицы смерти, колодец покаяния действительно ведет в преисподнюю. Понятно, что Имр — это метатекст, а не метаязык.

(Для сравнения: джойсовский «Улисс» использует миф как метаязык, поскольку, за исключением последних глав, дублинский рекламный агент Леопольд Блум подобен Одиссею и лишь в финале становится им. Напротив, «Поминки по Финнегану» с самого начала — миф как метатекст, миф о мире и истории, где дублинский трактирщик является Финнеганом из ирландского фольклора, Финном из мифологии, Шалтаем-Болтаем и Адамом — всё вместе.)

Имр гибнет из-за исчезновения метатекста. И ключевой вопрос романа — почему язык перестал продуцировать миф, почему он износился? Метаязыки есть, они богаче и разнообразней, чем в любую другую эпоху, а метатекста нет; все современные метатексты — деконструктивны и направлены на разрушение прежних.

И тут оказывается, что роман «Ка» призван восстановить Имр — является восстановлением Имра.

Джон Краули, эмпирический автор, использует миф как удобный метаязык, поскольку древние образы и сюжеты известны всем и понятны всем. Безымянный рассказчик выстраивает свой рассказ как метатекст — безусловно истинное повествование (в котором сам он то и дело сомневается, поскольку живет в руинах Имра и не может ничего принять на веру), рассказ о том, что жизнь и смерть имеют смысл, несмотря ни на что. Важно, что этот метатекст одновременно древний и новый: каков будет его финал, не ясно даже рассказчику (подобно тому как Лисья Шапка и Брат не могли предвидеть, чем закончатся их истории); миф нужно пережить самому и прийти к Той Двери, чтобы...

...Чтобы постичь то же, что и герои «Эгипта» в последней части последнего тома. Мир, в котором мы живем, вовсе не лишен трансцендентного, но оно не лежит по Ту Сторону: оно здесь. В «Эгипте» «великое восстановление всей видимой вселенной», обещанное розенкрейцерами, оборачивается «великим восстановлением того, что и так всегда было». В финале «Ка» герой уже без помощи Дарра Дубраули выходит из преисподней, чтобы вновь узреть светила (подобно Данте), «жив-живехонек» (как говорит призрак Молли Мэлоун в ирландской песне). Уйти в смерть и вернуться из нее, как это бывало в прошлые эпохи, невозможно: теперь Имр устроен иначе. Но прожив эту неудачу и рассказав о ней, можно обрести мир, где есть боль, олени, любовь и знание о том, как связаны смерть и повествование.

«Эгипет» и «Ка» любопытнейшим образом соотносятся с «Маятником Фуко» — романом, который Краули прочел, уже закончив «Эгипет», и книга Эко ему крайне не понравилась. Что и неудивительно: Краули — платоник, Эко — аристотелианец, и они приходят к схожим выводам, исходя из совершенно различных предпосылок. Оба — постмодернисты, которые ищут сакральное в мире, где Бог умер. И у Эко, и у Краули герои-мужчины получают от женщин (Лия в «Маятнике», Ру в «Эгипте», Дебра в «Ка») знание о том, что смыслом наделено только посюстороннее, физическое существование — жизнь Ка, если угодно: есть руки, есть ноги, есть тело, а больше не нужно ничего; Имр из них рождается сам.