Но он не смог выйти. Он был уверен, что, окажись он на улице, он просто ляжет на асфальт и будет колбаситься, бултыхаясь перед подъездом, радуя курящих спозаранку на балконе соседей. Виктор развернулся и, смахивая пот с лица, нерадостно побрел наверх к квартире. По дороге нашел на ступенях бычок, потом возле окна – еще один, подобрал оба и дома, морщась от отвращения, докурил. Но ожидаемого облегчения больше не наступало. Вполне вероятно, из-за стресса перед явлением подъездной двери.
В конце концов, он дристанул и вызвал «скорую». Уже после того, как не мог больше лежать перед телеком, не мог больше бродить туда-сюда из комнаты в кухню, осознавая, что уже точно не сможет сгонять за пивом или куревом, потому что пошел народ, и у него самого тоже обострилось, так что скрючит его в рог, а здесь – здесь он просто помрет через минут пять и будет лежать и гнить, забытый всеми, пока кто-то не спохватится и не придет его проведать. Он вызвал «скорую» по мобильнику, набрехав, что ему поплохело, ни слова про бухло,– потом скажет. Но потом не случилось. Хорошо хоть после звонка ему хватило ума открыть замок на входной двери. Он сделал это на всякий случай, и наступил случай – обратно в комнату он не дошел. Брякнулся в обморок.
Он пришел в себя от ощущения укола: его подключали к капельнице. Он понятия не имел, где это происходит,– у него дома, в машине «скорой» или уже в больнице. Он только узрел девушку в белом халате рядом с собой, всполошился, приподнялся, резко схватил ту за руку.
– Диоксиданты вышли?– с надеждой вопросил он у нее.
Девушка заверила, что по-любому, будь спок, можно лежать спокойно, и настойчиво высвободила руку. Виктор Петров вновь провалился, а когда во второй раз воскрес, то уже действительно был в больнице.
Его выпнули оттуда на третий день. Алкаша гребаного. У него был жуткий отходняк, более ничего. Подержали денек для профилактики, и гуляй вася. Повезло. Не инфаркт, не инсульт, никаких особых последствий. Разве что моральных. И домой возвращаться стремно. Соседи-то всяко видели его каждодневные загулы с девицей до магаза и назад, а потом – «скорая», выводы очевидны. Врач посоветовал ему обратиться к наркологу. Виктор заверил, что бухал всего три дня, и то по случаю отпуска, а так он – вообще ни капли. Всем было пофиг. Виктор Петров шагнул с территории больницы в совершенно незнакомый мир. Впервые за годы он глядел перед собой трезвыми глазами. И осознавал, насколько вокруг все поменялось.
Добавились новые магазины, – книжные, сувенирные, мебельные. Виктор не ходил по магазинам, книжным, сувенирным либо мебельным. Он давно уже не читал книги, сувениры ему дарить некому, мебель ставить некуда, у него нет жилья. Добавились павильоны сотовой связи. Открылись новые рестораны и кафешки. Виктор не ходил по ресторанам и кафешкам, изредка только в поильню с мужиками с работы. У него не было столько денег, чтобы ходить по ресторанам, бухать дома куда как экономнее. На улицах образовались молодые люди, раздающие рекламные листовки и флаеры,– он не смог вспомнить, когда те появились. Когда он жил с Леной, их еще не было. А еще – город строился и разрастался. Народ обзаводился семьями, детьми, приобретал новое жилье. Виктор ничего не приобретал и ничем не обзаводился.
Стало больше машин на дорогах. И не только такси, но – вообще. Почти все знакомые Виктора имели тачки, уж он-то знал. Ребята, с кем он учился в школе, и половина девчат так или иначе заезжали к нему поменять резину. Он прикалывался с ними при встрече, вспоминал денечки, а вспомнить было что, ведь школьные годы прошли под эгидой СССР. Ну а «Особая», которая всяко-разно бурлила у него в венах, помогала большую часть событий и встреч воспринимать с юмором… Однако в глубине души Виктор Петров, сын Петра, отлично осознавал, что все эти люди вокруг – отличники или троечники в прошлом, хулиганы или пай-мальчики, с торчащей во рту золотой ложкой или без оной, не важно,– все они движутся вперед; а он не движется. Он шагал по улицам города, неся в простом полиэтиленовом пакете свои нехитрые пожитки, которые в больницу ему занесли родители, поскольку «скорая» увезла его, в чем был, и осознавал, что мир – давно переступил в двадцать первый век, а он, Витяй Петров, так и торчит в двадцатом. И уже нет диоксидантов, или чего бы то ни было, чтобы спрятаться от этих мыслей.
