– Мне известно, что вы страдаете от мигрени с аурой[63]. Сочувствую вам. Прошу прощения, но я должен спросить: какие условия вызывают приступ? Яркий свет, стресс, та или иная пища, недосыпание?
– Яркий свет не очень приятен. Но ничто больше из названного вами не служит триггером. И в любом случае лекарства помогут мне справиться с этим.
– Очень рад. Итак, прошу следовать за мной.
Ференц и Пендергаст прошли по коридорам, потом спустились по лестнице в подвал, который еще сильнее напоминал декорации к фильму ужасов: лабиринт длинных каменных тоннелей, ветвящихся в разные стороны. После короткого перехода через пыльное пустое пространство они оказались у старинной двери, недавно снабженной электронной клавиатурой и сканером отпечатков пальцев. Пендергаст набрал код, открыл дверь и включил свет.
Ференц не верил своим глазам. Половину комнаты занимали обгоревшие, разрушенные взрывом останки прибора – очень необычного прибора. Современные коммутаторы и микросхемы сочетались с такими устаревшими деталями, как вакуумные трубки, полупроводниковые диоды, кварцевые пьезоэлектрические генераторы, вентили Флеминга[64] и трансформаторы: кошмарная фантазия в стиле стимпанк. Очевидно было лишь одно: эти компоненты соединялись не случайным образом, а в соответствии со строгой логикой. Не сляпанная на скорую руку подделка, а настоящий прибор, некогда служивший реальной цели. Но в чем заключалась эта цель? Неужели он и впрямь мог пронзить вуаль мультивселенной?
Ференц смотрел на прибор со сладостным ощущением загадки и предстоящего открытия. Может быть, это не машина времени, но все равно нечто экстраординарное.
У дальней стены стоял рабочий стол на козлах, где лежали фотографии прибора в его первозданном виде, а также полудюжина толстых блокнотов и куча самоклеящихся листов, исписанных какими-то каракулями.
Пендергаст дождался, когда Ференц осмыслит все это, и заговорил:
– Первоначально устройство стояло в подвале старинного дома в Джорджии, где его перегружали сверх предела. Результат вы видите. Каждый провод, каждый болт и каждая гайка, каждая электрическая цепь и микросхема – все перевезено сюда и приведено в точно такой же вид, в каком было найдено в Джорджии.
Ференц кивнул. Воистину адская работа! Даже осколки стекла, вероятно, лежали на тех же местах, где были подобраны.
– Эти блокноты, – продолжил Пендергаст, – содержат пояснения, функциональные и конструктивные схемы, инструкции – все, что, как мы посчитали, может иметь отношение к прибору. Ваша задача, доктор Ференц, состоит в том, чтобы привести прибор в рабочее состояние. За три недели или быстрее.
– Три недели?
Ференц вспомнил: Проктор говорил что-то такое.
– Вот почему я спросил, не могут ли вам повредить стресс и недосыпание.
– Почему именно три недели?
Молчание.
– Это моя забота. Давайте проясним вот что, доктор Ференц: ваша забота – заставить прибор работать, моя – определять, зачем это нужно. Это касается только меня. Расспросы и любопытство не приветствуются. Мы поняли друг друга?
Заявление Пендергаста, точнее, его безапелляционный тон изрядно разозлил Ференца. Но он напомнил себе, что нужно сохранять хладнокровие и не повторять прежних ошибок. Помогла и мысль о четверти миллиона долларов, тепленьких, только что переведенных на его счет.
– Отлично. Предавайтесь своим заботам.
Слабый, мимолетный намек на улыбку.
– А теперь, пока ужин еще не готов, не вернуться ли нам в библиотеку, чтобы преклониться перед алтарем абсента, хотя он может превратить нас в своих верных прислужников?
Ференц отступил на шаг:
– Ведите.
Г. П. Манк посмотрел на испачканный рукав сюртука, оторвал кусок плоти, прилипшей к ткани, и отбросил в сторону, пробормотав проклятие на родном черкесском языке. Затем снова ухватился грубыми ладонями за ручки деревянной тачки. Лежавший в ней сверток был не очень тяжелым, максимум – шесть стоунов[65]. К огромному облегчению Манка, он еще не дозрел. Профессор слишком долго держал последний сверток внутри тоннелей с их спертым воздухом в самый разгар бабьего лета, и тот начал меняться. С наступлением декабря в тоннелях стало холодно, и профессорские свертки теперь менялись уже не так быстро, за что Манк был искренне благодарен.
