Опасаясь спугнуть сидевшую на подоконнике девочку, «тетя Ливия», герцогиня Иглабронз, неподвижно стояла на ковре коридора, глядя сквозь приоткрытую дверь спальни. Она поняла, что очарована, даже одержима этим ребенком. Чувства, которые испытывала Констанс, глядя на маленькую себя или называя ее давно забытым прозвищем, когда-то принадлежавшим ей самой, были слишком необычными и невыразимыми. Как можно их осмыслить при отсутствии аналогов и прецедентов? Она вспомнила, как Лавкрафт описывал ощущения от встречи с чем-то по-настоящему уникальным: «острые и сложные»[68]. Это описание всегда казалось ей недостаточным. Но сейчас, при встрече с самой собой, встрече, которую определенно можно было назвать уникальной, она не могла придумать ничего лучше. Наблюдать за тем, как ее маленькая ипостась проводит день – сидит на подоконнике, погруженная в раздумья, возится с новыми игрушками, шепчется с братом Джо, уплетает обед, молится перед сном, – это были переживания, не облекаемые в слова.
Вместо них в голову приходило нечто совершенно нежелательное: внезапный поток мрачных воспоминаний, когда-то безжалостно запертых в глубине сознания, а теперь поднявшихся на поверхность с такой мощью, что сопротивляться им было невозможно. Речь шла в особенности о трех самых мучительных, ужасных днях – эти даты навечно отпечатались в ее памяти.
