В моем кабинете игрушек, подходящих для работы со взрослыми, нет. Но поле для игрового подхода все же остается: анекдоты и байки, сны и фантазии пациентов. Я внимательно слежу за повествованием, словно его действующие лица — игрушки, с которыми развлекается ребенок. Это не значит, что я отношусь к своим пациентам как к детям, но в каждом человеке на протяжении всей жизни остается ребенок, и он играет. Мы думаем не только словами, но и образами, и поступками.
Нельзя ограничивать варианты интерпретации рассказов пациента в ходе терапии и потому, что в каждом послании всегда есть несколько смыслов, перекрывающих друг друга. У меня складывается впечатление, что, рассказывая странные случаи из жизни, Конрад пытается донести до меня то, что имеет отношение к нашим терапевтическим сеансам, неосознанно, иносказательно, так, как доступно только ему. Это же касается навязчивого посетителя из планетария.
Проигрывая в голове сеанс, я думаю: «А ведь это история о нас двоих. Я — навязчивый посетитель, случайно попавший в кабинку механика. Он хочет от меня избавиться, я нарушаю его одиночество, которое успокаивает его. Но ему это не удается, я по-прежнему не сдвигаюсь с места, поэтому он игнорирует меня в надежде, что я сдамся. Очень меткая метафора для наших встреч. Ситуация в кабинке механика — отражение его психологической защиты. Он держится отстраненно, чтобы нам было невозможно наладить контакт друг с другом. Вероятно, он поступает так из страха, что я доберусь до его чувств. И есть другой Конрад, который в глубине души хочет, чтобы я до него достучался. Но он мне этого не расскажет. Как не признается, что внутри его души вовсе не пустота, а есть еще кто-то, с кем я пока не знаком».
Однако в ходе сеанса у меня не получается интуитивно понять скрытый смысл посланий Конрада. Они не трогают мое сердце, поэтому я разгадываю их, как головоломки, умственным усилием, из-за чего мои комментарии все время оказываются невпопад. А возможно, я сам боюсь эмоциональной связи с Конрадом: что, если он и правда вернется к жизни?
После рассказа о посетителе в кабинке механика я говорю Конраду: «Подозреваю, что вас сильно разозлил непрошеный гость». На что он бросает мне ничего не значащую фразу как подтверждение того, что я так и не понял сути сказанного. Видно, что он разочарован, однако и сам не понимает, что, собственно, он имел в виду. Он не может просто заявить: «Вы не понимаете меня, я совсем другое хотел вам сказать». Если бы это произошло, то процесс взаимопонимания сдвинулся бы с мертвой точки и луч света, выпущенный с планеты одного, достиг бы планеты другого. Но он уже снова замолчал и ушел в себя. И в этой динамике кроется доля переноса. Я для Конрада — тот, кто по определению не в состоянии его понять, вроде отца или матери в лице психотерапевта. Он сам всё делает для того, чтобы так было, общаясь экивоками. Возможно, я не только непонятливый, но еще и опасен для Конрада, от меня лучше держаться подальше.
Когда я спрашиваю у него, что он чувствует во время наших встреч, не испытывает ли он страх, рассказывая о себе, он отвечает:
— Страх — нет. Но я и не знаю, что должен испытывать во время сеанса. У меня такое ощущение, что меня ничто не трогает. Когда я здесь, мне ничего не приходит на ум.
— Когда вы дома, все по-другому? — спрашиваю я. — Вам на ум приходят мысли, которые вы хотели бы обсудить?
Конрад после недолгих размышлений отвечает:
— Нет. Я вижу, что что-то не так, но чтобы меня действительно что-то беспокоило… нет, ничего.
— Это «ничего» вы и приносите с собой на сеанс, — говорю я.
Такое чувство, что мое замечание нас дальше не продвинет и не наполнит пустоту пространства. Разве это не моя потребность заполнить пустоту? Разве не я не выношу ее? И не даю ли я тем самым понять Конраду, насколько не выношу то, что он держит в себе, и с этим надо что-то делать? Ведь это «ничто», которое определяет наши встречи, тяжко терпеть. Через пару минут молчания у меня начинает кружиться голова, мне трудно сосредоточиться — от такого состояния хочется поскорее избавиться, сказать что угодно, лишь бы нарушить тишину. Но если Конрад и впрямь носит это «ничто» в себе, как он научится обходиться со своей пустотой, если я ее постоянно заполняю? Может, как раз мне нужно позволить себе встречу с внутренним миром Конрада, чтобы между нами установилась связь?
На следующих сеансах я не вмешиваюсь, не пытаюсь найти объяснение, но стараюсь позволить пустоте прикоснуться ко мне. Все мои терапевтические действия ограничиваются теперь лишь тем, что я фиксирую чувства, которые возникают здесь и сейчас. В какой-то момент я говорю Конраду:
— Считаете, что сеанс сегодня мучительно долгий?
Он кидает взгляд на меня, и его голос звучит более оживленно, чем обычно:
— Да, мучительно долгий.
Он просит прощения, что от него мало толку, и я замечаю:
— Не пора ли уже высказать, что вас сейчас на самом деле беспокоит?
— Но я не знаю, поможет ли это. Полагаю, неприлично будет, если я скажу, что визиты к вам для меня мучение. Вы не виноваты. Вы все делаете правильно.
