Психотерапия — поиск слов для внутренних переживаний, проникновение в голову. Обдумывание — это установление связи между внутренним импульсом и действием, осознание своих поступков. Если мы не способны к рефлексии, границы нашего «я» оказываются под угрозой. В этом смысле уход в нечувствование (так сказать, блокировка души) становится защитной мерой, предотвращающей разрушение нашего «я». Не это ли угрожает Конраду? Неужели терапия запускает процесс, который буквально сводит его с ума? Я вспоминаю страх, с которым Конрад начинал терапию, стену, которую он воздвиг вокруг себя, чтобы ни одна эмоция не проскользнула внутрь. Только сейчас уже понятно, как сильно Конрад хотел защититься от того, что могло разрушить его изнутри.
Самое страшное случилось в середине второго года терапии. Конрад рассказывает мне, как он после сеанса едет на велосипеде домой через весь город. Сам не зная почему, во время движения он закрывает глаза и продолжает путь. Мне неизвестно, действительно ли Конрад ехал с закрытыми глазами, или ему просто так показалось, вариант дрейфа, так сказать. Но я реально почувствовал опасность: а вдруг с ним что-то случится? Конрад, напротив, рассказывал об этом эпизоде очень спокойно, со странным, свойственным ему с самого начала наших встреч безразличием. Я нервничаю, мне вдруг захотелось схватить Конрада за руку, как будто в моем воображении он может сорваться вниз по склону, если я его сейчас не ухвачу. Я не поддаюсь порыву, но бурная фантазия заставляет меня сказать (пожалуй, даже слишком громко): «То, что вы описываете, меня пугает».
Конрад удивленно поднимает глаза, смотрит на меня. На мгновение у меня возникает ощущение, что мне удалось достучаться до него; мне кажется, что он вдруг осознал свой страх через испуг в моих глазах и между нами открылся проход. Он сглатывает и говорит: «Простите, я не хотел».
Это деликатная фаза любой терапии, когда пациент вступает в контакт со своим раненым «я», освобождается от собственных защит и открывает двери в давно закрытые пространства души. Но только так может зародиться что-то новое. Ведь речь именно о том, чтобы осознать, что вам больше не нужны защиты, что сегодняшний день отличается от вчерашнего. Контакт с собственным эмоциональным миром может быть целительным или угнетающим. Порой тут тонкая грань.
Состояние Конрада пробуждает во мне желание унять собственные эмоции, как будто я хочу помешать ему слишком быстро ослабить защиту. В кабинете царит невыразимый страх, беспричинный, ни перед чем, жуткое нечто, которое просто есть. Но — и это важно — не только Конрад, но и я чувствую этот страх. На одном из сеансов я говорю в тревожно-напряженной тишине: «Думаю, мы оба сейчас там, перед саркофагом». Ощущение, что время медленно тянется, посещавшее меня раньше во время сеансов, ушло, но теперь напряжение и тревога берут верх. У Конрада часто дрожит голос на наших встречах, при каждом удобном случае он повторяет: «Мне страшно. Так холодно».
И действительно, хотя на улице сентябрь и еще тепло, Конраду так холодно, что он тянется к одеялу, лежащему рядом с креслом.
Однажды ему приснился мальчик, запертый в подвале «глубоко под землей». Там так темно, что он сомневается, не ослеп ли он. Он ощупывает стены в поисках выхода, но повсюду только холодный камень. Его охватывает паника, он зовет на помощь. Он знает, что по ту сторону стены кто-то точно есть, но не слышит его. Во сне Конрад вдруг понимает, что видит сон, но не может пробудиться. Как будто он, как и мальчик, теперь заперт в собственных грезах. Он видит себя лежащим в своей постели, вокруг темно, нигде нет окон, — он кричит, пока не вырывается из сна. В ужасе он включает свет. Конрад испытывает облегчение, когда понимает, что с его глазами все в порядке, но с тех пор спит только с включенным светом. Приступы паники, которые будили его по ночам в начале лечения, наконец обрели форму снов. Это страх, замурованный в пустых подземельях его души, где никто не слышит криков, где он беспомощен и слеп.
Несмотря на весь ужас, сон намекает и на что-то новое: проскальзывает мысль, что есть тот, кто может помочь, хоть образ его смутный и находится он вне досягаемости, за стеной. Это еще не воплощение кабинета психотерапевта с дверями и окнами, где существует взаимопроникновение между внутренним и внешним, где возможна связь между ним и другим человеком. Тем не менее во сне уже нет безнадеги, он скорее свидетельствует об отчаянной попытке нащупать выход.
