Для меня это был трогательный момент, когда чувственная часть Конрада — робкая, застенчивая, все это время державшая руку на дверной ручке — начала проявляться. По собственному желанию, без всяких уговоров с моей стороны. Пошел уже третий год терапии. На сеансе в понедельник Конрад рассказывает, что планировал провести выходные как обычно, в одиночестве, но в субботу вечером снова почувствовал себя странно. Он не отмахнулся от своих чувств, как обычно, а позвонил другу. Он удивился, что Конрад вышел на связь, но и обрадовался. В тот же вечер они встретились, выпили пива и посмотрели футбольный матч.
Я спрашиваю Конрада, как поговорили.
— На самом деле все было довольно мило. Он спросил меня, чем я занимаюсь. Мы давно ничего не слышали друг о друге. Я сказал ему… Не знаю, у меня сейчас все не так уж радужно, я снова подумываю о смене работы… А он сказал, что у него тоже был похожий этап в жизни… Это был замечательный вечер. Моя футбольная команда проиграла. Но мне все равно полегчало, всю ночь я проспал абсолютно спокойно.
В этот момент я размышляю, стоит ли мне что-нибудь сказать, установить за него взаимосвязь, которая вроде и так очевидна: ему полегчало, потому что он не чувствовал себя одиноким. В тот вечер он вспомнил о другом человеке, с которым мог бы созвониться и пообщаться, которому было бы интересно то, что он говорит. Этот не спланированный заранее вечер похож на тайный шифр, подобный тем, которые мы разгадываем на наших психотерапевтических сеансах. Видимо, Конрад пережил определенный опыт в ходе терапии, который теперь переносит в свою повседневную жизнь, который считает возможным разделить с другими людьми.
Затем Конрад сам высказывает следующую мысль:
— Хм, думаю, мне надо было с кем-нибудь встретиться… Думаю, это был способ уйти от одиночества.
Я повторяю за ним:
— От одиночества?
Помолчав некоторое время, будто весь смысл этих слов становится очевидным только в тишине, Конрад произносит:
— Да.
В дальнейшем рассказы Конрада становятся более яркими, он дополняет их собственными мыслями, как будто теперь смотрит на мир из его центра. Произнося «я», Конрад говорит именно о себе, а не как сторонний наблюдатель. В то же время наш разговор вне времени и места словно заземляется, когда речь заходит о таких простых вещах, как провести выходные. В голове мелькает мысль: вот и первая попытка посадить свой космический корабль. У меня впервые такое ощущение, что он чего-то хочет. Но пока неясно чего. Когда он заговаривает о романтических отношениях — например, о том, что он хотел бы снова с кем-нибудь познакомиться, — создается впечатление, что он все еще думает о Тане. Ее ребенок, чья фотография так и стоит в его гостиной, уже ходит в школу. Конрад видит снимок каждый день. Никто не провожает его, когда он уходит утром на работу, и никто не встречает, когда вечером он возвращается домой.
Чем больше Конрад открывается, тем отчетливее я чувствую ту печаль, которая сопровождает его так давно. Он описывает одну сцену из детства: он стоит вечером у окна, мать лежит в постели, отец в отъезде. Он смотрит на оживленную улицу и вечерние огни. В другом воспоминании, мальчиком, он гуляет один по окрестностям до автодорожного моста на окраине городка, откуда открывается красивый вид на дорогу с проносящимися мимо легковыми и грузовыми автомобилями.
— Я мог смотреть на них часами, — говорит Конрад, — дома все равно обо мне никто не вспоминал… Я представлял, что однажды сам буду водить грузовик. В моем воображении это было здорово. Все едешь и едешь…
Тут вмешиваюсь я:
— То, как вы это рассказываете… мне становится очень грустно. — И после некоторого молчания добавляю: — Я вот что подумал: разве вы все еще не стоите у того окна или на том мосту и не едете мысленно все дальше, без цели, не собираясь куда-то приехать?
Конрад делает паузу, потом говорит:
— Как-то так.
— Сомневаюсь, что вы и правда хотите, чтобы так продолжалось и дальше.
— А разве еще не поздно что-то менять?
— Не знаю. Но я знаю одно: единственный способ узнать, поздно или нет, — выбраться из того места, где вы застряли.
Что удерживает там Конрада? Возможно, это не просто смирение, связавшее его по рукам и ногам. Он ждет. Но чего?
Возможно, что-то в Конраде готово ждать всю жизнь. Ждать того, кто точно не придет, — но с ним никак не разорвать связь. Как Таня, давно уже проехавшая мимо его жизни на своей машине, живет другой жизнью, в недосягаемой дали. Но он все еще стоит у окна и смотрит, как она уходит: без надежды, но с глубинной привязанностью. Разве отношение к Тане — это не символ того, чем Конрад занимается всю свою жизнь?
