Он напивается несколько дней подряд, снова берет больничный и проводит бессонные ночи перед телевизором и за компьютером. Он больше не ходит на вечеринки. Конрад споткнулся, но не упал. Он не пропускает сеансы терапии. Наоборот, он приходит на каждое занятие на несколько минут раньше, прогуливается по помещениям, «чтобы настроиться», и на некоторое время задерживается после сеанса, «чтобы расслабиться». Психотерапия, чувство, что он не один, похоже, никогда еще не были для него так важны. На протяжении всего нашего сотрудничества я всегда с тревогой думал о том моменте, когда Конрад выйдет из внутреннего оцепенения. Это пустота, которую он создал вокруг себя. Хватит ли ему смелости жить дальше, не придет ли он к мыслям о самоубийстве? Но ничего из перечисленного не происходит. Саркофаг раскрывается, но смертоносная радиация не вырывается наружу. Несмотря на гнев и боль, Конрад держится за жизнь так же, как и за терапию. Есть что-то освобождающее в боли, которую он сейчас выплакивает; наконец-то что-то настоящее, мучительно живое. Как никогда очевидно, что у Конрада есть жажда жизни, или, выражаясь языком психоанализа,
После летних каникул Конрад возвращается на терапию уже в другом настроении. Он кажется более спокойным, собранным. Летом он «много думал». Он никуда не поехал, а занимался ремонтом квартиры. Но что-то не отпускало его. Наконец он решает съездить на несколько дней в город, где он вырос. Это небольшой городок на севере Германии. Он снимает гостевой домик на рыночной площади. Конрад здесь впервые после смерти матери, спустя более 20 лет. Он гуляет по окрестностям, посещая места своего детства. Много времени утекло, городок тоже изменился. Площадка рядом с парковкой, где он когда-то играл в футбол со своим другом, превратилась в бетонную пустыню. Конрад едва ориентируется в городке. Но все равно находятся маленькие уголки, в которых еще сохранились черты его прошлого: он покупает кофе в той же пекарне, куда в детстве ходил за булочками по субботам, и идет в школу своим старым маршрутом. Он ничего не узнаёт. Как будто дома были декорациями, а его жизнь — лишь одной из многих сменяющих друг друга сцен спектакля. Наконец Конрад приходит на кладбище. Он долго стоит на могиле родителей. Вспоминает похороны отца, матери. Он прислушивается к себе, чтобы расслышать эхо прошлого: голос матери, как отец закашливается, вставая с дивана, звук зажигания, запускающего двигатель грузовика, грохотание ставень в спальне, словно доски падают. Конрад ищет что-то. Но камни молчат. И вот завеса спадает. Он, Конрад, 45-летний мужчина, стоит на кладбище в середине лета, солнце жжет щеки. Внутри него поднимается гнев, и он сжимает кулаки. Он стоит так еще мгновение, затем резко разворачивается и, яростно вышагивая, покидает кладбище. Он уезжает на следующее утро.
— Я не знаю, что это было. Я кое-что понял там, на могиле. И это меня так разозлило.
— Потому что вы так и не получили ответа, — уточняю я.
— Потому что я так и не получил ответа! Потому что я никогда его не получу! Думаю, именно это я понял в тот момент. Мои родители умерли, но остались такими же, как и при жизни!
