— Может быть… Но я не хочу, чтобы вы любили меня таким, какой я есть! Полагаете, я не знаю, что обо мне думают другие? Я — засранец, кусок блевотины, я — слизь!
— Я наблюдаю вашу отрицательную сторону. И не называю плохое хорошим только потому, что вы так хотите.
Опять молчание, через некоторое время я говорю:
— Но вы не можете понять, почему я продолжаю работать с вами, хотя ясно вижу, что вы делаете.
— Да! — восклицает Том. — Зачем вы это делаете? Не из-за денег? Тогда потому что вы такой добренький, замечательный, отзывчивый человек?
— Для вас это было бы отличным объяснением: я алчный или тешу свой синдром спасателя. Для вас будет гораздо опаснее, если я продолжу работать с вами, ведь я верю, что в вас есть тот, кто надеется, что я не предам его.
Сначала Том молчит. Но на этот раз не отрицает сказанного. Я что-то зацепил в его душе?
Том становится мягче, более доступным в следующие несколько недель. Теперь «фашист» — утвержденная нами метафора, ориентир для лучшего взаимопонимания. Сам Том постоянно обращается к нему, когда снисходительно говорит: «Ну вот… теперь я снова фашист». Следовательно, он осознаёт структуру своей личности.
Том впервые задумался о наших взаимоотношениях. Мне кажется, его обнадеживает мысль, что мне в нем что-то может нравиться. У меня постоянно возникает ощущение, что он вот-вот обнимет меня и уже не отпустит. В эти моменты он крайне уязвим. Превратно понятое слово, замечание, которое рефлекторно заставляет увеличить дистанцию между нами, глубоко оскорбляет и разочаровывает его. Потом Том снова становится высокомерным и пренебрежительным, как всегда. Или не заходит дальше разговоров о профессиональной жизни, чтобы восстановить прежнюю дистанцию, когда чувствует излишнюю близость. Но впервые, на четвертый год лечения, Том в состоянии признать, что ему нравится приходить ко мне, что я, возможно, даже важен для него.
Еще одним признаком того, что терапевтические отношения активизировались, стало то, что перерывы на отпуск даются ему всё тяжелее. Не то чтобы он скучает по мне. Он скорее вообще не думает обо мне, предпочитает сосредоточиться на чем-то другом, наверстывает упущенное в работе, — но именно это все хуже удается. Ему становится тяжелее во время перерывов, он заболевает, у него болят то сердце, то глаза, ему даже как-то пришлось обратиться в больницу. Или же на него нападает апатия.
Однажды после перерыва в терапии он сообщает о «пристрастии к еде»: несколько ночей ездил на машине в бургерную, запихивал в себя «всякий мусор». У него внезапно возникает дикий голод, который ничто не может утолить. Он яростно отрицает, что это связано с перерывом в терапии, перекладывает все на физические проблемы: «В последнее время было слишком много стресса, организм требует пустых углеводов, мне нужно прекратить заправляться бургерами».
На самом деле Том еще не может принять эту взаимосвязь: он чувствует себя плохо, потому что значимого человека нет рядом. Он испытывает боль разлуки, а голод олицетворяет пустоту, которую невозможно заполнить.
Хотя Том едва ли имеет сознательный доступ к этому уровню чувств и отмахивается от моей интерпретации со словами «Ах да, может быть», что-то происходит между нами. Нарциссическая защита, стена между Томом и мной, все ощутимее трескается. В этот период у Тома возникает желание лечь на кушетку. «Я читал, что так делают во время психоанализа. Почему мы не делаем все по правилам? Я хочу попробовать».
Не уверен, что это хорошая идея. Кушетка — не святилище, куда вас пускают после испытательного срока, чтобы наконец заняться «настоящим психоанализом», а вспомогательное средство, ценность которого измеряется тем, вносит ли оно что-то полезное в терапевтический процесс. В начале нашей терапии она была бы неуместна. Это, вероятно, привело бы либо к прекращению работы, либо к
Следующие несколько сеансов Том рассказывает свои истории, уже лежа на кушетке.
