— Так почему туда?
— Через Кушку двинемся. Через нейтральный Туркменистан. Мне сообщили, через Термез опасно. Талибы альянсу на пятки наступают. Те, того гляди, к узбекам рванут, через границу…
— Кто сообщил? — у Кеглера защекотало в горле. Его волновала и радовала предстоящая опасная кутерьма. Она что-то обещала и, главное, что-то оправдывала.
Колдобин не спеша извлек из широкого кармана свободного пиджака серебристую фляжку и наполнил стаканчик тягучим, густым напитком.
— Я в Ашхабаде, считайте, свой. А с вами — дело простое, немудреное. Проверенное. Сядете в багажник — и все дела. Через границу перемахнем, а там как король поедете. До самой Кушки.
— А зачем в багажник? Я ж с российским паспортом!
— Вы странный какой! Вы же журналист! Известный. Да еще на трафике засветились. Золотые бюсты — они ведь просто из песка не вырастают, понимаете?
Кеглер косился то на стаканчик, то на фляжку. Вопрос о том, что это за тягучая жидкость, увлекал его, пожалуй, не меньше, чем то, о чем он спросил коллегу:
— А если возьмут?
— Как возьмут? А я на что? Я по мобильному самому генералу Назарову позвоню! Прямо при них.
— Так какого горбатого мне тогда в багажник лезть с такими протекциями?
— Я же объясняю, Павел Иосифович. Ради романтики токмо. Потом расскажем народам мира, как геройски мы шли по следам убийц Масуда. Вот так, цинично, в лицо. По следам убийц. Террористов.
— А нельзя так же цинично рассказать без багажников, без наворотов, без коньячков во фляжечках?
Колдобин, мерзавец, не торопился с ответом. Отпил, долил, снова отпил.
— Я постарше буду. Вроде опекуна Савельича. Нельзя никак. Шоферы, провожатые, ассистенты. Жизнь на сцене, так сказать… Вот он, фактор риска. Профессионального, так сказать. Тут никак без наворотов. Без наворотов западникам можно, у них деньги есть. Взял да и купил всю таможню вместе с комитетом. А у нас только на фляжку и хватает. Хотите, кстати, вкусить, так сказать? Не коньяк.
Кеглер кивнул. Отпробовал. Причмокнул.
— Не коньяк? А хорошо-о. Ох, хорошо, господин Колдобин. Но я все равно сомневаюсь. Не солидно.
Колдобин широко улыбнулся:
— Если хотите, Павел Иосифович, так вместе в багажнике поедем. Там и добьем фляжку.
— Вдвоем тесно будет.
— Вот что меня в вас особенно удивляет — так это привязанность к удобству. При Вашем-то образе… — он замешкался… — мысли. Вы, можно сказать, только из логова Льва вернулись, а тут тесно вам…
— Кто ходит по лезвию ножа, ценит сапоги, — вспомнил фразочку Логинова Кеглер. Колдобин удовлетворенно кивнул и поощрил собеседника содержимым волшебной фляжки.
В Ташкенте Колдобина встретил молчаливый господин, совсем не похожий на узбека. Он хорошо, старательно говорил по-русски.
— Это наш менеджер, провожатый, добрая фея, сердитый дядька, заступник, кормилец и так далее, — представил человека Колдобин, — зовут его Ашура, он памирец, а потому готов стерпеть все жизненные невзгоды, кроме пустой болтовни.
Памирец усадил московских гостей в черный джип, наглухо задраил затемненные люки, дотронулся двумя пальцами до деревянной фигурки, укрепленной на лобовом стекле, и машина двинулась в неблизкий путь. Кеглер с Колдобиным сидели сзади. Паша силился разглядеть фигурку. Чем больше он вглядывался в нее, тем большее сходство обнаруживал в силуэте с их водителем.
— А ему не жарко? — шепотом спросил Колдобина Паша. Ашура встретил их в толстом свитере, да и в авто, хоть работал кондиционер, холодно вовсе не было.
— Ашура — арий. Арии холоднокровны. Им не бывает жарко.
Кеглер задумался. Он со школы помнил, что арии — это немцы. Племя, пришедшее из Индии. Памир, Памир… Что ж, может быть, и там осели немецко-фашистские оккупанты? Загадочно все. Багажник, теперь арий в свитере.
Чтобы поддержать разговор, Кеглер сообщил Колдобину:
— А я живого ассирийца видел. Я думал, они все вывелись, ан нет! Выдюжили.
— А что такого? Евреи ведь вытянули, Павел Иосифович. Отчего жителям Ассирии раствориться? Или вы сторонник теории исключительности?
Кеглер не ответил прямо:
— А как думаешь, русские выживут через две тысячи лет?
Колдобин глубоко откинулся на спинке сиденья. Он раздумывал над вопросом, заданным новым его знакомым, но одновременно и о том, что сейчас хотел бы сидеть, к примеру, в кафе «Пушкин», что на Тверской, или в «Альдебаране», пить чай, заедать его черничным пирожком, прикармливать с маленькой ложечки какую-нибудь куколку… Почему он здесь? В духоте, с этими «вынужденными» людьми. Потому что для куколок, «Альдебарана» и тем более «Пушкина» нужно иметь то, за чем он притащился сюда, несмотря на обострение падагры. Сюда и в этой компании. В страну золотых бюстов. Да, ради «этого» стоило ехать. Но стоило ли ради этого «вытягивать» еще 2000 лет?
Паша Кеглер и сам озаботился собственным вопросом. Он не знал, как подобраться к ответу, но остро-остро чувствовал, как ему, оказывается, важно, чтобы «они» пережили. Для чего? Что они несут миру? Что за философский напиток подсунул ему Колдобин?
— А вы бы хотели, чтобы через века? — прочитал его мысли Колдобин.
— Да. Очень.
