— Да, Руслан Русланович. Но вы знали людей, которые еще до смерти встречали всего себя?
Ютов углубился в мысли. Он жестом показал Соколяку, что пришло время снова разлить.
— Я видел таких людей. Скоро с одним из таких тебе предстоит встреча.
Соколяк ответил не раздумывая, по наитию:
— Полковник Миронов?
— Ты как узнал мои мысли?
— Если бы нет, мы бы пили сейчас за полковника, не за Рустама. Или за меня. Я изучил вашу теорию равновесия.
Ютов помрачнел. Соколяк попал в больную точку. До разговора с адъютантом он побеседовал с сыном. С тем, кого он видел наследником, с тем, ради кого… нет, с тем, кому он создавал престол кропотливым умным трудом. Наследник стыдился пухлого подбородка и мечтал стать Шамилем.
Тяжелые мысли гнетом лежали на плечах у Ютова перед этим наставлением сыну. Рустам, вместо того чтобы выполнить указание Ютова, ушел в Афганистан. Об этом сообщил верный человек из Чечни. Это означало войну. Опасную войну с Назари — если Рустам доберется до него. Пророчество полковника сбывалось, из врага Миронов становился единственным союзником. Как это он сказал? Союзником по истории? Ненадежней спутника не найти. Ютову не хотелось этой войны. Прав был Соколяк, убирать Рустама следовало еще в Москве. Не решился. Почему? Чего не учел? Не учел ясного всем. Принцип равновесия в статике один, но иной в движении. Нельзя идти одновременно двумя ступнями, хотя стоять крепче на двух ногах. Впрочем, был и иной ход — переждать, уехать в Турцию, паспорта готовы давно, укрытие ждет его. Переждать, а потом, вернувшись, оглядеться, стоя на руинах. Там видно будет, где искать для равновесия друзей и врагов.
— Скажи мне, Азамат. Подними глаза и скажи. Ты хотел бы уйти с моим джигитом Рустамом в горы? — обратился он к сыну.
Юноша поднял голову, глаза его, робкие при редких разговорах с отцом, заблестели.
— Я ушел бы в горы с Рустамом, отец.
— А со мной? Пошел бы ты со мной? Не в горы, войной, а в долгий путь? Я научу тебя быть воином долгой войны, научу видеть слабости друзей и силу врагов, научу считать время жизни, как пульс в бою, при стрельбе. Я научу тебя побеждать, чтобы ты смог стать продолжением меня.
Глаза сына потухли. Ютов встряхнул его за подбородок:
— Пойми, Рустам в горах сильнее тебя. Ты хочешь быть при нем, как он — при мне?
— Разве дядя Рустам при вас, отец? — осмелился спросить юноша.
— Да. Он был при мне и будет при мне, в какие бы горы он ни забрался, — вдруг озлился Ютов. Надо было убирать джигита в Москве. Теперь либо Рустам, либо он. Теперь война. Не за себя, а за несмышленого его сына.
— Шамиль не идет за Рустамом, сын. Шамиль идет один. Ты готов идти один?
Азамат постарался опустить подбородок, преодолевая сопротивление придержащей руки. Он понял, что не готов пока идти по жизни к подвигу один. Без отца мог, без сподвижника, такого, как Рустам, — нет. Все-таки прав его отец, все-таки надо научиться у него умению переносить взрослое одиночество. А потом — как Шамиль. И победить.
— Кого ты хочешь победить? — Ютов отпустил юношу.
Тот не раз пугался способности отца читать мысли, как буквы, выведенные на белой бумаге пером. Этому умению он не прочь был бы научиться у усатого человека, стоящего перед ним.
— Русских, — как можно убежденнее ответил сын.
— А затем?
Юношу вопрос не застал врасплох. Он и сам думал об этом. О том, как он со своим войском погонит русских со всего Кавказа, а потом пойдет воевать вместе с чеченскими братьями азербайджанцев. Ведь его народу, кроме свободы, нужна и нефть. Он размышлял об этом. Но делиться планом с отцом не стал, а вместо того сказал, что дальше устроит выборы, и тогда народ сам решит, что делать после победы.
Ютов тогда не улыбнулся, нет. Сердце его шелохнулось от горечи, как перо от резкого короткого ветра. Этому сыну он не мог передать свои мысли и свой вопрос о том, почему последние годы ему кажется, что нету ничего горше свободы.
Он похлопал сына по плечу и ушел. С ясным решением не ложиться в Турции на дно. А то еще завоюет его Азамат Турцию по ребяческому везению. Где тогда укроется сам в зрелости?
Ютов указал адъютанту на бутылку. Адъютант налил себе и выпил. Ему хотелось закусить чем-нибудь более ощутимым, чем выставленными Ютовым орешками в деревянной вазе. Шелуха от них бросалась в глаза на полировке пустого стола. Это раздражало Соколяка. Не соответствовало желанию идеального. В школе он любил теоремы о параллелях. Они ровными дорожками убегали за край листа в бесконечность, но не в точку. Такая идеальная, геометрически-хирургическая бесконечность и была его свободой.
— Рустам обойдет тебя, он легче в маневре… — произнес генерал.
«Верно, в нем не течет угрюмой казацкой крови. Но он движим желаниями. Он честолюбив. А Юрий Соколяк хочет одного: дожить жизнь цельным рывком, в своей родине-лодочке, отчалившей от берега 20 лет назад».
— Каждый сделал свой выбор, Руслан Русланович. Рустам ушел, я остался.
