Конечно же, позиция В.Иванова была «административно задана». Очень крупный российский администратор вел себя определенным образом в соответствии с определенной линией и в силу этого дезавуировал обвинения американской стороны в «отмывании» денег через БОНИ. Этот мотив был, безусловно, доминирующим.
Вопрос лишь в том, был ли он единственным. Или же, помимо административной линии, в качестве дополнительной имела место еще и линия «элитно-игровая». Вновь напомним демарши Шлейнова, который, «впихивая» в историю «Трех китов» след БОНИ, одновременно интегрирует в совокупный сюжет Е.Жукова, который был не только помощником Ю.Заостровцева, но и якобы сходным образом соотносился с В.Ивановым. Такой демарш может быть необъективным. Он даже и должен быть необъективным. Но он не может быть случайным.
Однако вернемся к истории с БОНИ.
Еще в феврале 2000 года главные герои этой истории — П.Берлин и его супруга Л.Эдвардс — сдались американскому правосудию. В результате они отделались штрафами. По ряду сообщений, они также вошли в так называемую «программу защиты свидетелей».
Сам БОНИ в октябре 2005 года был вынужден заплатить за допущенные «нарушения законодательства» штраф в 14 млн. долларов.
Что же касается происхождения проходивших через БОНИ средств, то вначале возникали подозрения, что это нелегальные доходы от торговли оружием и наркотиками. Однако официальное следствие пришло к выводу, что средства, проходившие через БОНИ, — всего лишь спрятанные доходы экспортеров.
В 2002 году итальянские и французские спецслужбы провели операцию «Паутина», направленную на раскрытие системы «отмывания» денег. В числе лиц, причастных к незаконным операциям, были названы известные бизнесмены Г.Лучанский и М.Рич. Как заявлял СМИ вице-комиссар Специальной оперативной службы итальянской полиции Л.Ринелла, операция «Паутина» — прямое продолжение «дела БОНИ».
Теперь — о тех, кто непосредственно фигурировал в «деле БОНИ». Как уже сказано выше, считается, что во главе системы фирм, созданных для проводки денег, стоял П.Берлин. Транзакции контролировала его жена Л. Эдвардс, вице-президент лондонского отделения БОНИ.
Кроме того, американские правоохранители утверждали, что к деятельности Эдвардс была причастна и тогдашний главный вице-президент БОНИ и глава восточноевропейского отделения банка Н.Гурфинкель. Покровителем Гурфинкель был вице-президент БОНИ князь В.Голицын — потомок русских эмигрантов «первой волны».
Отметим, что биографии всех участников этой истории — небезлюбопытны.
Согласно официальной биографии, Н.Гурфинкель родилась в 1954 году в Ленинграде.
По окончании школы поступила на факультет восточных языков Ленинградского госуниверситета.
Но востоковедение в СССР всегда было близко к разведке, и востоковедческие ВУЗы и факультеты достаточно плотно «опекались» соответствующими ведомствами. Ни для кого не секрет, что эти ведомства нарушали свою предвзятость в «еврейском вопросе» только в определенных случаях. То есть поступление Гурфинкель на факультет восточных языков должно было быть задано какими-то обстоятельствами, помимо способностей абитуриентки. Такими обстоятельствами в случае данной абитуриентки могло быть либо наличие очень высокого покровительства, либо нечто сходного типа.
Для того, чтобы обосновать такое утверждение, сошлюсь на вполне достоверную семейную историю. Мой отец, заведовавший кафедрой в московском вузе, не отягченном избыточной элитарностью, зашел к своему другу, ректору другого вуза, отягченного элитарностью. Причем вуза, сходного по профилю с тем, в который поступила Гурфинкель. Ректор метался по кабинету в ярости. Он получил 25-й обязательный звонок по принятию 25-го абитуриента. А мест было 24. Находясь в ярости и проклиная высоких покровителей, с которыми обязательно надо считаться, ректор ткнул в окно и сказал моему отцу: «А там, на улице, еще две тысячи абитуриентов, которые считают, что они сдают экзамены».
Конечно, Ленинград — не Москва. Но и не Урюпинск. А специфика абитуриентки Гурфинкель в начале 70-х годов, когда она поступала, требовала — признаем очевидное — каких-то покровительств при любых способностях поступающей. Итак, какая-то (ни о чем скверном не говорящая!) специфичность, безусловно, имеется уже в факте поступления Гурфинкель в вуз определенного профиля.
А дальше специфичность наращивается.
В 1979 году Гурфинкель вместе с первым мужем эмигрирует в США и оказывается в Принстонском университете — опять-таки, на востоковедческом факультете. Что такое эмиграция в 1979 году и что такое быстрая прописка в Принстоне, причем на востоковедческом факультете, в целом тоже понятно. Никто не хочет навязывать данной ситуации избыточную специфичность. Но нулевой эта специфичность быть не может.
Потом специфичность продолжает наращиваться.
В 1986 году Гурфинкель круто меняет свою судьбу. Научной карьере она предпочитает бизнес (еще вопрос — о способе переквалификации востоковеда в профессионального экономиста…) и поступает на работу в «Ирвинг бэнк корпорейшн».
