У телефона образовалась небольшая очередь. Начальник СКБ протолкался к Бакланскому.
— Я вижу, настроение комиссии изменилось.
— Да, Кирилл Петрович. Всю ночь разгадка была где-то рядом, но не давалась. Только утром понял, что это за чертовщина.
— И это поможет?
— Поможет? Помогло уже! Я звонил председателю той комиссии, которая занималась телефоном. Что бы ни было в этой заварухе, но она надолго, и субсидирование работ нам обеспечено. Теперь никто не будет говорить, что мы зашли в тупик.
— Ну, Виктор Иванович, молодец! А я уж думал, все кончено.
— Ерунда, Кирилл Петрович. Еще поработаем. Только без этих -Григорьева, Соснихина, Бурлева. И еще нескольких — с глаз моих долой. Ведь если бы я послушался их или сдался здесь Григорьеву, "эффект телефона" никогда бы не был открыт!
— Я подумаю, Виктор Иванович. Мне нужны толковые люди. Мне нужно, чтобы темы защищались.
Григорьев молча вышел из кабинета, подошел к фотографии хорошенькое девочки Гали Никоновой, посмотрел на нее я двинулся к выходу.
И закрутилось колесо! Бакланский был на волне. Успех не вскружил ему голову. Он был, по-прежнему, собран, подтянут, вежлив, остроумен и целеустремлен. На работу в комиссии у него теперь времени не хватало, но он все-таки выкраивал его и являлся, чтобы принять участие в написании акта приемки. Тема, недоработанная в чем-то одном, оказалась открытием в другом, необыкновенном, важном, таинственном.
Перед отъездом начальник С КБ попытался смягчить сердце Бакланского.
— Послушай, Виктор Иванович. Не будь с тобой Григорьева, тема была бы защищена?
— Несомненно. Попыхтели бы, но защитились.
— И Григорьев...
— Не хочу о нем слышать!
— Но не будь его с тобой, не поселись он в этой гостинице, как бы ты пришел к успеху?
— Не важно. Тем путем или этим, я все равно бы пришел к успеху?
— Выходит, Григорьев тут ни при чем?
— Да, Кирилл Петрович. Ни при чем!
Комиссия составляла акт по приему темы. Ситуация резко изменилась. Бакланский был мгновенно прощен. Деньги, пусть и случайно, потрачены были не зря. Карин первым подписал акт. Изменил свое отношение к теме и Ростовцев. Было известно, что работу продолжит не его институт, а сам Бакланский. Ростовцеву нечего было больше бояться. О Старкове с телефонной станции нечего было и говорить — он голосовал за Бакланского двумя руками. Один Громов ворчал, что надо бы время, чтобы подробно во всем разобраться, однако когда пришел момент — он подписал акт по приему темы без особых раздумий. Он, как и все другие, внутренне поверил уже в "эффект Бакланского", как теперь сей эффект именовали уже официально.
Остался один Григорьев. Дурацкое у него было положение. Он витал в пустоте. Лишь Карин, кажется, понимал его, но Карин разрывался между комиссиями. Все у Григорьева получалось шиворот-навыворот.
— Одна подпись будет против. Это даже хорошо,— сказал Бакланский. Это говорит о том, что в теме все разобрались, даже исполнители, что была борьба. Борьба — основной стимул любого развития. А все-таки, Григорьев, ты чуть было не испортил мне настроение.
— Не огорчайтесь, Виктор Иванович, на вашем пути встретится еще какая-нибудь личность, посильнее и поумнее меня.
— С радостью скрещу шпаги...
Катю Григорьев больше ни разу не встретил. Да и не хотелось ему этих встреч. Если бы он увидел ее на улице, то перешел бы на другую сторону. Данилов и Галя Никонова пытались растормошить Александра. Но он замкнулся, отказывался от приглашений в театр, в гости, объясняя свой отказ тем, что хочет в одиночестве побродить по Марграду.
Погода установилась хоть и прохладная, но солнечная. Приятно было ходить одному, не выбирая направления, а так, куда ноги несут. Какое-то опустошенное успокоение установилось в его душе. И мыслей особенных не возникало. Так, закурить сигарету, остановиться возле какого-нибудь музея, послушать, о чем говорят в толпе туристов, и идти дальше. Хорошо, свободно, пусто.
Но когда акт был подписан, Григорьев заспешил в Усть-Манск к своему осеннему лесу, к своему псу по кличке Плут. Старая жизнь сломалась, и начиналось что-то новое, хорошее или плохое, он не знал. И не было жаль старого. И новое не манило своей неизвестностью. Период, когда еще нет никаких желаний и стремлений, как после тяжелой болезни, когда хочется только свежего воздуха. Прохлады и воздуха.
Семьи у него не было. Его ждали лишь золото осени Усть-Манска и тишина засыпающих лесов, неясные шорохи реки и горячий преданный язык пса.
А ученые спорили. Карин высказал предположение, которые вполне поддавалось проверке. Известно, что когда человек думает, но не говорит вслух, его голосовые связки все равно работают. И если к горлу человека подключить чувствительные датчики и соответствующую аппаратуру, то можно, в принципе, услышать, о чем думает человек.
